За освобождение Александра Ефремова из-за решетки еврейско-бандеровской комиссарии Zarusskiy.org за единый русский народ Великой, Малой и Белой Руси

Zarusskiy.Org – Аналитика

16.06.2008

Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII-XV веках

Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII-XV веках

В восточнославянской научной литературе и в значительной части литературы зарубежной достаточно широким признанием пользуется положение о том, что в XIV-XVI вв. происходил процесс формирования на базе ранее единой древнерусской народности трех различных восточнославянских народностей – русской, украинской и белорусской. (2)

(Положение это отвергают лишь те (преимущественно украинские) исследователи, которые считают недоказанным существование древнерусской народности (см., например [1]).)

Как современные исследователи представляют себе этот процесс в целом и каких они достигли результатов в его изучении, позволяют судить разделы о формировании белорусской народности в коллективном труде «Этнография белорусов» [2]. В работе подчеркивается большое значение, которое имело объединение локальных групп восточных славян в рамках новых крупных политических образований, таких, например, как Великое княжество Литовское. Оно способствовало укреплению связей между этими группами, создавало условия для их одинакового развития и нивелировки различий между ними, тем самым формировались предпосылки для их консолидации в народность [2. С. 59-62]. Однако, по заключению авторов, подобная консолидация в полной мере стала фактом лишь а XVI в. (в этой связи отмечаются такие важные моменты, как создание единообразного территориально-административного деления и кодификация права в общегосударственном масштабе); а в XIV-XV вв. социально-экономическая и политическая раздробленность в известной мере сохранялась [2. С. 63 ]. В свете этих наблюдений XIV-XV вв. следовало бы оценить лишь как начальный этап этнических процессов, приведших к образованию особой народности, когда еще не сложились в полной мере предпосылки для ее развития.

Характеризуя развитие этнического самосознания, авторы труда отметили, что новый этноним «белорусцы» в связи с территорией Белоруссии появился лишь в источниках конца XVI – начала XVII в. [2. С. 69 ]. Для более раннего периода, рассматривая «Список русских городов дальних и ближних» – источник конца XIV в., авторы констатировали сочетание в нем характеристик «потестарно-государственного типа» с представлением о традиционных формах политического объединения в форме «земель» и с представлением о единстве всех восточных славян [2. С 80]. Этнонимом, обозначавшим белорусов в отличие от их иноэтничных соседей, оставался старый традиционный – «русский». В работе отмечена также иерархическая структура самосознания белорусов XIV-XV вв., включавшая в себя сознание принадлежности к определенному государственно-политическому целому (термин «литвин», выступающий в роли политонима), сознание принадлежности к особому, «русскому» народу (в отличие, например от этнических литовцев), и сознание принадлежности к определенной «земле» – более узкой и традиционной территориально-политической общности [2. С. 69 – 71, 83 – 84].

Охарактеризованные выше итоги проделанных исследований, наглядно показывая сложность избранной для рассмотрения проблематики, вместе с тем дают возможность наметить путь ее дальнейшего исследования. Очевидно, что при изучении ранних этапов этногенетических процессов нет оснований искать изменении этнического самосознания в изменении этнической терминологии (появлении новых этнонимов). Скорее следует выяснить – не выражаются ли эти изменения в переосмыслении традиционной этнической терминологии?

Новые возможности в этом отношении могут быть обнаружены при рассмотрении этногенетических процессов, происходивших в местах расселения не только одной из формирующихся народностей, а на всей восточнославянской этнической территории в целом. Исследователи справедливо, как представляется, связывали начало новых этногенетических процессов с образованием на территории Восточной Европы новых крупных политических образований, объединивших в своих границах отдельные части восточного славянства. Поэтому первостепенной задачей при изучении самосознания восточных славян в тот период, когда складывалось новое политическое деление, т. е. в XIII-XV вв., должно быть выяснение того, как осмысливалось это деление в рамках традиционной для восточных славян этнополитической терминологии, какие нюансы появлялись в этот период в отношении части восточных славян, принадлежащих к определенному политическому образованию, к восточным славянам, находившимся за его пределами. Именно таким путем можно выяснить, как проявлялось в сфере самосознания воздействие различных факторов, содействовавших консолидации отдельных частей восточного славянства и их отграничению друг от друга. Такое исследование наиболее рационально производить на материале прежде всего летописных памятников, анализ которых позволяет проследить и постоянное функционирование определенного круга взаимо­связанных понятий, и эволюцию их содержания на протяжении длительного временного промежутка.

В первом томе исследования «Развитие этническою самосознания сла­вянских народов в эпоху раннего средневековья» [ 3 ] на материале источников XI – начала XII вв. была прослежена происходившая на протяжении этого периода смена значений термина «Русь» и рассмотрен круг производных от него понятий.

Приступая к исследованию судеб этнического самосознания восточных славян в XII-XV вв., следует прежде всего выяснить в какой мере круг этих понятий оставался характерным для составителей летописных текстов последних десятилетий XII – начала XIII в.

Термин «Русь» употреблялся летописцами в двояком значении – как обозначение особого народа (синонимом в данном случае может являться словосочетание «язык русский») древнерусского и как обозначение страны-государства (в этом случае синонимом служило словосочетание «Русская земля»).

Термин «Русь» как обозначение страны употреблялся в двух разных значениях – более узком и более широком. В более узком первоначальном он относился к району Среднего Поднепровья – территориям Киевского, Черниговского и Переяславского княжеств – первоначальному ядру Древнерусского государства. В более широком – ко всему Древнерусскому государству, ко всей территории, заселенной восточными славянами. В кругу понятий, производных от термина «Русь» и с ним связанных, следует назвать термин «князи русские», обозначавший совокупность членов княжеского рода Рюриковичей, в чьих руках находилась власть над территорией Руси. Особенности статуса «Руси» в узком значении термина состояли в том, что каждая из линий этого княжеского рода обладала формальным правом на обладание какой-то долей («причастьем») этой Русской земли.

На более низком уровне этническая территория восточных славян делилась на отдельные «земли», находившиеся, как правило, во владении отдельных ветвей княжеского рода и сохранявшие сравнительно устойчивое политическое единство несмотря на междукняжеские разделы. «Земли» эти, если даже в ряде случаев они сложились на базе этнической территории отдельных восточнославянских племенных союзов (как Полоцкая или Смоленская), представляли собой по существу новые политические образования, население которых уже утратило представление о своей генетической связи с этими, племенными объединениями. Последние обозначения населения той или иной территории по их племенной принадлежности встречаются в источниках середины XII в. Преобладающим (а затем и единственным) со второй половины XI в. способом обозначения принадлежности населения той или иной «земли» становилось название, производное от названия города, являвшегося административным центром данной «земли» (так называемые урбанизованные политонимы),– «ростовцы», «новгородцы», «галичане» и т. д. В таких названиях, разумеется, отражалось сознание не этнического, а территориально-политического единства. В пользу именно такого их понимания говорит и то обстоятельство, что население более мелких единиц, входивших в состав «земли» – отдельных уделов или административных округов, обозначалось подобным же образом.

Количество «земель» было сравнительно небольшим – Черниговская, Переяславская, Киевская и Рязанская – на юго-востоке; Галицкая и Волынская – на юго-западе; Полоцкая, Смоленская, Новгородская – на северо-западе; Ростово-Суздальская на северо-востоке.

Для конца XII – первой трети XIII в. есть возможность проследить функционирование этой, уже традиционной, системы понятий в разных древнерусских центрах – в Ростовской земле, в Новгороде и на юге, в Киеве (летопись Рюрика Ростиславича, лежащая в основе киевской части Ипатьевской летописи).

Изучение текста Ипатьевской летописи последней четверти XII в. позволяет без труда выявить в ней использование всего круга обычных для древнерусской традиции понятий: и употребление термина «Русь» в значении одновременно народа и государства, и обозначение территории, занятой «Русью», как «Русской земли», и наименование членов правящего рода «князьями русскими», наконец, присутствует в этом тексте и представление о «Руси» как комплексе территорий на русском Юге, противопоставленном другим восточнославянским землям.

Однако в употреблении некоторых из этих понятий можно выделить две противоположные тенденции. Одна из них заключалась в сужении понятия «Русская земля» до рамок собственно Киевской земли. Так, в летописной записи под 1180 г., где говорится о планах князя Святослава Всеволодовича выгнать с Киевщины смоленских князей Давыда и Рюрика Ростиславичей, летописец вкладывает в уста Святослава слова «прииму един власть Роускоую» [5. Стб. 6151. Позднее, когда Рюрик и Святослав Всеволодович достигли соглашения, Рюрик «състоупи ему старейшинства и Киева, а себе возя всю Роускую землю» [5. Стб. 624 ]. Соглашение не касалось ни Черниговской земли, где сидели родственники Святослава Всеволодовича (брат и племянники), ни Переяславля Южного, находив­шегося во владении суздальской ветви рода Рюриковичей. Таким образом, «вся Русская земля» летописи в данном случае отождествляется с территорией Киевщины. То же следует и из летописной записи о вокняженин Рюрика в Киеве после смерти Святослава: «И обрадовася вся Роуская земля о княжении Рюрикове – кияне, и крестьяне, и поганыя» [5. Стб. 681]. Наконец, в этой связи может быть названо и последовавшее несколько позже обращение Всеволода Большое Гнездо к тому же Рюрику: «Сидел еси в Киеве, а мне еси части не учинил в Рускои земле». Далее Всеволод разъяснял свои требования: «А то Киев и Роуская область, а кому еси в ней часть дал, с тем же ей блюди и стережи» [5. Стб. 683 ]. В соответствии с этим для летописца «князи роустии» – это прежде всего соправители, совместно владеющие Киевщиной, – Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич, а выступления их в поход вместе с «братьею» летописец обоз­начает формулой «совокупишеся вси князи Роуские» [5. Стб. 652 ]. Таким образом, летописец, работавший в Киеве, отождествляет «Русскую землю» прежде всего со «своей», Киевской землей, а ее князей – с «русскими» князьями.

В том же тексте можно, однако, обнаружить и следы противоположной тенденции, когда термины «Русская земля», «Русь», «русские» неоднократно прилагаются к тем восточнославянским землям, которые первоначально в состав «Руси» не входили. Так, в некрологе новгородскому князю Мстиславу Ростиславичу, совершавшему из Новгорода успешные походы на «поганых» эстов, указывалось, что он «всегда бо тосняшеться умрети за Роускую землю и за хрестьяны, егда бо видеша хрестьяны полонены от поганых» [5. Стб. 610 ]. В помещенной под 1186 г. записи о походе Всеволода суздальского на волжских болгар встречаем указание, что болгары не смогли оказать сопротивления, «видевши множьство Роуских полков», а ниже читается, что «поможе Бог Руси и победиша я» [5. Стб. 625-626 ]. Можно было бы думать, что эти высказывания восходят к новгородскому и владимирскому источникам киевского свода, но в Новгородской I летописи некролога Мстиславу Ростиславичу нет вообще [6. С. 36, 226]; запись о походе Всеволода в Ипатьевской летописи, как показывает сравнение с Лаврентьевской [4. Стб. 389-390 ], действительно восходит к владимирскому источнику, но интересующие нас выражения в нем не читались (судя по тексту Лаврентьевской), поэтому в них можно видеть следы работы киевского редактора.

Аналогичные черты повествования можно обнаружить в рассказах о событиях, происходивших в Юго-Западной Руси. Рассказывая о реакции венгров, занявших Галич, на попытку галичан призвать на стол представителя местной княжеской ветви Ростислава Берладника, летописец отметил, что венгры начали «насилье деяти», узнав, что галичане «ищють себе князя Роускаго» [5. Стб. 663 ]. Может быть отмечен и рассказ о битве Роман Мстиславича волынского в 1195 г. с польскими войсками: «И оударишася ляхове с Русью и потопташа Ляхове Русь» [5. Стб. 687 ]. Все это – несомненные свидетельства сохранения представления о «Руси» как все территории, занятой особым народом «русью» – восточными славянам. То, что следование такой традиции четко выявляется именно в южнорусской летописи, не может удивлять, так как именно в Киеве при создании «Повести временных лет» впервые было четко сформулировано представление о «руси» как особом народе – совокупности всех восточных славян, живущих на территории Древнерусского государства. Следует отметить одну общую черту всех этих сообщений – Волынская, Новгородская или Ростовская земли становятся для летописца «Русью» тогда, когда речь идет об их конфликтах с иными соседними народами – язычниками Прибалтики, волжскими болгарами, поляками. По-видимому, именно факты конфронтации такого рода служили одним из стимулов для того, чтобы представление о единстве «Руси» как особого этнополитического целого продолжало сохраняться.

Полученные результаты можно сопоставить с наблюдениями над текстами двух других источников – новгородского и владимиро-суздальского летописания второй половины XII – первой трети XIII в.

В новгородском летописании этого времени гораздо более строго, чем в Ипатьевской летописи, сохраняется традиционная система понятий. «Русь», «Русская земля» для летописца, как правило, находятся на юге; свою, Новгородскую, землю летописец не называет «Русью», а новгородских князей и войска – «русскими». Лишь два косвенных свидетельства говорят о сохранении и здесь в общественном сознаний представления о «Русской земле» как образовании, охватывающем территорию более широкую, чем территория Среднего Поднепровья. Первое из них содержится в рассказе о походе на Новгород войск Андрея Боголюбского и его союзников (1169 г.). Перечислив участников похода (суздальцы, смольняне, рязанцы, полочане), летописец закончил его констатацией, что против Новгорода выступила «вся земля просто Русьская» [6. С. 33. 221 ]. Свидетельство тем более интересное, что все земли, жители которых названы в летописи, в состав «Руси» в узком смысле не входили. На всем протяжении летописного текста лишь одно свидетельство говорит о том, что и Новгород был частью «Русской земли». Это запись под 1230 г. о голоде: он случился «не в нашей земли в одиной, нъ по всей области Русстей» [6. С. 280]. Очевидно, что если связь Новгорода с «Русской землей» и осознавалась, то здесь не находили нужным эту связь подчеркивать, и гораздо большим распространением пользовалось понятие «Русь» в его узком значении.

Черты, отмеченные применительно к новгородскому летописанию, еще более заметно выявляются в летописании владимирском. Не только «Русь» владимирской летописи, как правило, обозначает южную Русь, но и понятия производные – «Русская земля», «русские князи» – чаще всего имеют в виду только эту часть Древней Руси. Так, под 1185 г. рассказ о походе южнорусских князей на половцев открывался словами: «Ходиша бо князи Русстии вси на Половци» [4. Стб. 394 ]. Позднее, когда после поражения Игоря сидевший в Киеве Святослав Всеволодович «посла по сыны свое и по все князи», половцы, «услышавше всю землю Русскую идуще», бежали I на Дон [4. Стб. 399 ]. Речь не идет о какой-то случайной обмолвке, об этом свидетельствует рассказ о походе Рюрика Ростиславича вместе с черниговскими Ольговичами на Галич в 1206 г., где читаем: «Слышав же король, что идут князи вси Русстие на Галич» [4. Стб. 427 ] (3). Вместе с тем сама Ростовская земля и ее жители обозначаются как «Русь», и то не прямо, лишь в двух известиях конца 20-х годов XIII в. Говоря об усобице между соседившими с Ростовской землей мордовскими князьями летописец отмечает, что сын князя Пуреша, напав на земли князя Пургаса, «изби Мордву всю и Русь Пургасову» [4. Стб. 451 ], т. е., очевидно, поселившихся во владениях Пургаса выходцев из Владимиро-Суздальской Руси. Под тем же годом в летописи рассказывается о мученике Авраамии, убитом в Булгаре: «Его же Русь, хрестьяне, вземше тело его положиша в гробе» (позднее мощи Авраамия были перенесены во Владимир). [Стб. 452-453 ]. Таким образом, и в данном случае контакты с иноязычной средой активизировали в сознании представление о «русских» – восточных славянах, как особом народе-«языке».

(Сын Всеволода Большое Гнездо, Ярослав, сидевший в Переяславле Южном, в походе не участвовал.)

На этом фоне выделяются своими особенностями две записи. Одну из них читаем в некрологе Всеволоду Большое Гнездо в составе «Летописца Переяславля Суздальского» (княжеской летописи, которая велась в Переяславле – городе сына Всеволода Ярослава). В некрологе сказано, что покойный «не токмо единой Суждальской земли заступник бе, но и всем странам земля Роусьскыя, и Новгородской, и Муромской» [7 ]. Хотя «Русская земля» здесь явно рассматривается как южная Русь, но включается вместе с некоторыми другими землями в сферу власти владимирского князя. В некрологе Всеволоду Лаврентьевской летописи подобных слов нет, но в ней помещено обращение Всеволода к его старшему сыну Константину, посаженному им на новгородский стол, где читаем, что «Новгород Великыи стареишиньство имать княженью во всей Русьскои земли», а на Константина «Бог положил ... стареишиньство в братьи твоей, но и въ всей Русской земли» [4. Стб. 422 ]. Таким образом, в двух текстах, посвященных утверждению верховной власти владимиро-суздальских князей над восточнославянскими землями, понятие «Русская земля» употребляется в двух разных значениях: в одном случае Новгород не входит в состав «Русской земли», в другом – составляет едва ли не главную ее часть.

В целом, следует отметить, что в источниках домонгольского времени понятия «Русь», «Русская земля» связываются прежде всего и чаще всего с территорией Среднего Поднепровья; понятие о «русских», «руси» как особом народе выступает преимущественно при описании контактов с иноязычными соседями; представление о единстве всей «руси» – восточных славян – выражено наиболее четко в киевском летописании. Северные земли лишь редко и несистематически отождествляют себя с «Русью».

Татаро-монгольское нашествие принесло большие перемены. Русский юг подвергся наибольшему разорению, в Киеве и Переяславле, а к концу XIII в. и в Чернигове не стало княжеских столов. С запустением юга и отливом населения на окраины усилилось политическое значение Галицко-Волынской и Ростовской земель, претендовавших (хотя и в условиях признания тяжелой зависимости от Орды) на главенство в политических делах, касавшихся всей восточнославянской территории.

Происходившие сдвиги нашли выражение в исчезновении представления о «Руси» как о территории Среднего Поднепровья, интенсификации представления о «Руси» как особом целом, отличном от своих соседей, во все более широком и энергичном отождествлении верхами тех или иных «земель», не входивших ранее в состав «Русской земли», именно себя с «Русью».

Все эти тенденции наиболее четко прослеживаются в самом обширном из древнерусских источников второй половины XIII в.– галицко-волынской части Ипатьевской летописи. В ней, прежде всего в летописи Даниила Галицкого при описании событий первой половины XIII в., еще можно встретить ряд высказываний, говорящих о том, что у создателей этого текста сохранялось старое представление в духе киевского летописания последних десятилетий XII в., отождествляющее Киевскую землю с «Русью». Так, под 1213 г. записано, что Мстислав Мстиславич противостоял польско-венгерской армии «со всими князьми Роускыми и Черниговьскыми» [5. Стб. 738 ]. Под 1231 г. отмечено, что по договору с киевским князем Владимиром Рюриковичем Даниил Романович «из Роускои земля взя собе часть» – город Торческ [5. Стб. 766 ]. Однако в других записях этой ранней части летописи Галицкая Русь определенно включается в состав «Русской земли». Например, победа Мстислава Мстиславовича в борьбе за Галич с венграми и поляками оценивается, как «милость от Бога Рускои земле» [5. Стб. 738 ], а в уста изменника Судислава летописец вкладывает слова, обращенные к венгерскому королю: «Изыдете на Галич и приимете землю Роускую» [5. Стб. 760 ]. В записях же о событиях второй половины XIII в. понятие «Русь» в узком смысле вообще не встречается.

Составитель волынской (более поздней) части летописи неоднократно использовал выражение «роусцеи князи», но им обозначались правители Галицкой Руси – Лев, Мстислав и Владимир [5. Стб. 872, 876, 880, 897 ], а черниговские и смоленские князья в том же источнике обозначаются, как «заднепрейские князи» [5. Стб. 872, 892 ].

Наблюдая за характером употребления термина «Русь» в галицко-волынской части Ипатьевской летописи, можно сделать еще одно заключение. «Русь», как правило, означает в этом источнике не территорию, страну, а прежде всего особый народ – в сопоставлении с иноэтничными соседями или в противопоставлении им («одолеша Ляхове и Русь» [5. Стб. 730 ], «сотворише же межи собою клятву Русь и Ляхи» [5. Стб. 757 ], «исполчив же вой свое Роусь, и Оугры, и Ляхы» [5. Стб. 801] и т. д.). В таком же контексте сопоставления – противопоставления разных этносов употребляются в летописи и производные от термина Русь («сотворив же свет вси князи Роустии и Лядстии» [5. Стб. 831 ], «положили ряд межи собою о землю Роускою и Лядьску» [5. Стб. 858]).

Летописец Даниила галицкого утверждал идею верховной власти галицко-волынских князей над «Русью», понимаемой именно в широком значении. Так, уже в первой сделанной им записи говорилось о смерти отца Даниила, Романа, «самодержьца всея Руси» [5. Стб. 715 ], в другом месте утверждается, что, он «бе цесарь в Роускои земли», а его сын, Даниил, великий князь владел «Роускою землею, Киевом и Володимером и Галичем» [5. Стб. 807 ], хотя, как известно, ни Роман, ни Даниил не княжили в Киеве (4).

(Заслуживает внимания и то, что в обращенных к нему папских буллах Даниил постоянно фигурировал как «rex Russiae», в то время как его брат Василько именовался только «владимирским князем» [8].)

Сходные тенденции можно проследить и в произведениях, написанных во второй половине XIII в. в Северо-Восточной Руси. Здесь прежде всего следует назвать «Слово о погибели Рускыя земли». В нем «Русская земля», занимающая территорию от «Угор» и до «Болгар» (волжских) и противопоставленная иноверным соседям – «поганским странам», выступает как целое, подчиненное верховной власти родоначальника владимиро-суздальских князей XIII в.– Всеволода Большое Гнездо [9. С. 156-157 ]. Термин «Русская земля» употреблен здесь в широком смысле, обозначая территорию, входившую в состав Древнерусского государства и заселенную восточными славянами. Такое понимание можно подкрепить приведенными в Лаврентьевской летописи словами Батыя, обращенными к Ярославу: «Буди ты старей всех князей в Руском языце» [4. Стб. 470 ]. Старое понимание «Руси», в узком значении, первое время после подчинения татарам сохранялось и здесь. Так, в летописи отмечено, что после возвращения сыновей Ярослава Всеволодовича из Орды младший, Андрей, «седе в Володимери на столе», а старшему, Александру, дали «Кыев и всю Русьскую землю» [4. Стб. 472 ]. В дальнейшем, однако, с таким значением слова «Русь» в текстах, возникших на русском Северо-Востоке, мы больше не сталкиваемся.

Вместе с тем, сопоставляя между собой известия Ипатьевской и Лаврентьевской летописей о событиях середины – второй половины XIII в., можно отметить одну важную особенность северо-восточного источника. Если в Ипатьевской летописи термин «Русь» и производные от него широко использовались для обозначения и населения Галицкой Руси и ее правителей, то в Лаврентьевской летописи упоминание «Руси» в противопоставлении «бесерменам» встречается лишь в рассказе о событиях в Курской области [4. Стб. 481 ]. В записях второй половины XIII в. Северо-Восточная Русь постоянно называется «Суздальской землей», а ее жители – «суздальцами» [4. Стб. 472, 475, 485 ]. Ту же терминологию мы видим и в написанном, по-видимому, во Владимире Житии Александра Невского. Этот князь выступает в нем как правитель и защитник Новгорода и «Суздальской земли» [9. С. 178 ]. Привлечение других источников позволяет, однако, констатировать, что реальная картина развития была более сложной и не столь однозначной. Как показало исследование памятников более позднего времени, фрагментов летописного свода начала XV в. Троицкой летописи и так называемой Симеоновской летописи, передающей текст этой летописи за конец XIII— начало XIV в., в них обнаруживаются текст, восполняющюе значительные дефекты рукописи Лаврентьевской летописи, а также ряд сообщений о событиях конца XIII – начала XIV в., почерпнутых из каких-то других источников [10. С. 21, 42-43].

Обращение к этим текстам показывает, что еще и во второй половине XIII в. термин «Русь» мог пережиточно использоваться в узком значении. Так, под 1269 г. в Троицкой летописи помещена запись о том, что митрополит поставил Феогноста «епискупа Русьскому Переяславлю и Сараю» [11. С. 330 ]. Однако уже в это время, хотя и редко, термин «Русь» начинает употребляться и по отношению к «Суздальской земле». Так, после смерти в 1277 г. в Орде князя Бориса Васильевича его жена, взяв тело, «повезе на Русь»—в Ростов [11. С. 334 ], а рассказ о набеге татарского царевича Дюденя в 1293 г. на Северо-Восточную Русь в Симеоновской летописи открывается словами: «Бысть в Русской земли Дюденева рать» [12. С. 82].

Привлечение Симеоновской летописи позволяет сделать еще одно важное наблюдение – с 70-х годов XIII в. князья, правившие на территории «Суздальской земли» начинают именоваться «русскими князьями» [12. С.74-75], а под 1297 г. в том же источнике указывалось: «Бысть съезд всем князем Русскым в Володимере» [12. С. 83]. Так как в съезде участвовали только князья Северо-Восточной Руси, то, по точному смыслу источника, лишь их летописец готов был считать «русскими князьями». Все это – пока единичные примеры на общем фоне постоянного использования традиционной «областной» терминологии, но они выражали новые тенденции» общественном сознании, получившие полное развитие в следующем, XIV в.

Полученную картину есть смысл сопоставить с тем, что дает для того же времени новгородское летописание. В Новгородской I летописи для этого времени можно отметить и присутствие термина «Русская земля» в широком значении (5), и известия, в которых термином «Русь» как будто обозначается Ростово-Суздальская земля (6). Но ситуации в целом эти известия не определяют. Ростово-Суздальская земля, на отношениях с которой было сосредоточено во второй половине XIII в. внимание новгородского летописца, в этом источнике обозначается, как правило, как «Низ», «Низовская земля», а ее жители именуются «низовцами» [б. С. 73, 78, 80, 81. Ср.: С. 326].

(См. в новгородском некрологе Александру Невскому – «иже потрудися за Новгород и за всю Русьскую землю» [6. С. 84].

«Приде весть из Руси зла, яко хотять татарове тамгы и десятины на Новегороде»; хан Берке Александра Невского «удержа ... не пустя в Русь» [6. С. 82-83].)

Таким образом, на протяжении XIII в. в севернорусских землях утвердилось понимание «Руси», «Русской земли» в широком значении, в состав которой входят и Ростовская земля, и Новгород. Оно стало в исторических текстах единственным. Вместе с тем, в отличие от Юго-Западной Руси, здесь тогда не получили широкого распространения идентификация населения этих земель с «русью», использование для самообозначения этого термина и производных от него.

Исследование дальнейшего развития интересующих нас процессов в следующем, XIV ст. представляет значительные трудности, так как не сохранилось исторических памятников, созданных в этот период ни на Юге, ни на Западе Руси, а памятники, созданные на Северо-Востоке (прежде всего Троицкая летопись – свод 1408 г. и ряд связанных с ней по происхождению текстов), относятся уже к началу XV в. и разделить их на ранние и более поздние слои пока не удается [10. С. 45]. В этих условиях особое значение приобретают показания Синодального списка Новгородской I летописи, тем более, что речь идет о рукописи, работа над которой была закончена в середине XIV в.

В записях Синодального списка о событиях первых десятилетий XIV в. картина остается прежней. Русский Северо-Восток в них называется «Суздальской» или «Низовской» землей [6. С. 92, 94-95 ]. Затем терминология летописного рассказа стала меняться. Так, под 1322 г. в летописи было записано, что «приходи в Русь посол силен именем Ахмыл и много створи пакости по Низовской земле» [6. С. 96 ]. Здесь сохраняется старое, привычное название Северо-Восточной Руси, но одновременно эта территория уже называется «Русью» и отождествляется с «Русью». Князья, приехавшие в Новгород с Иваном Калигой, названы там же «русскими» князьями [6. С. 98 ]. Особый интерес представляет известие этого источника о нашествии татар после убийства Чол-хана в Твери в 1327 г.: «Татары просто реши всю землю Русскую положиша пусту, толко Новгород ублюде Бог» [6. С. 98]. Здесь перед нами новое понимание «Русской земли», не известное более ранним текстам: она отождествляется с северной частью Руси (Новгородская плюс Ростово-Суздальская земли). Эпитет «вся» по отношению к территории, разоренной войсками Узбека и обозначенной как «Русская земля», наглядно говорит об этом.

В свете этих наблюдений могут быть оценены характерные черты терминологии повествования о событиях первой половины XIV в. в северо-восточном летописании.

Обращение к тексту Симеоновской летописи показывает, что в нем со второго десятилетия XIV в. термин «Суздальская земля» и производные от него для обозначения Северо-Восточной Руси перестают употребляться (7), а в качестве общего названия для этой территории начинает использоваться термин «Русь» (8).

(Последнее известие такого рода содержится под 1309 г.: «Приеха ис Киева пресвященныи Петр митрополит на Суждалскую землю» [12. С. 87].

В 1313 г. митрополит Петр из Орды «прииде на Русь», в 1315 г. пришедший с Михаилом Тверским посол Тяитемерь «много зла учини в Русской земле», в 1318 г. «прииде из Орды на Русь посол лют Кончя» и разорил Кострому и Ростов [12. С. 88-89].)

Хронологическое совпадение смены терминологии в Синодальном списке Новгородской I и в Симеоновской летописях позволяет полагать, что в ней отразились перемены в общественном сознании населения русского северо-востока в первые десятилетия XIV в. Этот вывод может быть подкреплен наблюдениями над терминологией такого памятника, как «Повесть об убиении Михаила Тверского». В этом произведении, написанном вскоре после убийства Михаила татарами в 1319 г., говорится о событиях на территории Владимирского Великого княжения, где татары специально вызывают вражду «межю братии князей Русьскых» и из-за начавшихся раздоров «бысть тягота велика в Русьской земли». Здесь же отмечено, что тело казненного «везуща ... по городом по Русьскым и довезшим Москвы» [13. С. 208-209, 215 ].

Для Юго-Западной Руси XIV в. подобными произведениями мы не располагаем, но пробел отчасти можно восполнить сведениями из документальных источников. Так, в договоре 1316 г. галицко-волынских князей Андрея и Льва Юрьевичей с Тевтонским орденом эти князья носят титул «duces totius terre Russiae, Galicie et Ladimirie» [14]. Их преемник Болеслав Юрий Тройденович в договоре с Тевтонским орденом 1325 г. именовался «dei graciae dux Russiae». В грамотах Андрея Юрьевича краковским и торунским купцам 1320 г. он фигурирует с титулами «dux ladimiriensis et dominus terrae Russie», «dux Ladimirie et dominus Russie» [15. С. 149-153 ]. Эти примеры показывают, что наметившееся уже в галицко-волынской части Ипатьевской летописи отождествление Галицко-Волынских земель с Русью продолжало сохранять свою действенность в XIV в.

То же видим и позднее. Так, сохранился договор 1352 г. между польским королем Казимиром и литовскими князьями, утверждавший права обеих сторон на занятые ими земли Галицкой Руси [16]. В нем зафиксировано обязательство сторон «городов оу Роускои земли новых не ставити», упоминается «Русь, што Литвы слушаеть» и «Русь, што короля слушаеть», говорится, что делать, «аже побегнет русин а любо руска». В более позднем договоре 1366 г. указывается, что судьи короля должны судить «полянина по польскому закону ... а русским судиам судити ... и вину взяти по русскому закону» [17].

Особого внимания заслуживает определение галицко-волынских князей в документе 1316 г. как «duces totius terre Russiae». Сопоставляя его со свидетельством Новгородской I летописи о событиях 1327 г., можно сделать вывод, что на разных концах Руси появилось стремление отождествить именно свое политическое образование со «всей Русской землей». Так от самоотождествления с «Русью» намечался переход к тому, чтобы ограничить рамки этой «Руси» границами своей политической общности, тем самым как бы противопоставив ее остальным восточнославянским землям.

О самосознании населения земель Западной Руси, вошедших в сферу политического влияния Великого княжества Литовского, а затем и в его состав, также можно судить на основе документальных источников ХII-XIV вв.

Сохранившаяся от второй половины XIII – начала XIV в. серия подтверждений договора Смоленска с Ригой 1229 г. не оставляет сомнений в том, что «смольняне» – составители договора с русской стороны – не только употребляли по отношению к своей области и ее населению термин «Русь» в его двух основных значениях, но и широко использовали производные от него—«русин», «русские» купцы, «Русская» земля [18. С. 58]. В одной из редакций договора заключительная формула звучала следующим образом: «Тая правда Латиньскому възяти у Рускои земли у волости князя Смоленьского и у Полотьского князя волости и у Витебьского князя волости» [18. С. 69 ]. «Земли» Западной Руси делятся здесь на отдельные княжения – «волости», но все они входят в состав «Русской земли».

Эти данные характеризуют самосознание верхов населения Смоленщины, но и в договоре 1263 г. между Полоцким княжеством и Орденом читаем: «Што Руськая земля словеть Полочькая, от тое земли местерю и братьи его отступити» [19. № 1 ]. В относящихся уже к XIV в. договорах Гедимина и полоцкого князя Глеба с «немцами» также говорилось о «всех русских» (alle Russen), находящихся под властью великого князя литовского, и «Русской земле» (Rusland) наряду с «Литовской» [19. № 4; 20].

Сопоставляя между собой все приведенные выше данные, можно сделать вывод, что на протяжении второй половины XIII – раннего XIV в. самоидентификация населения с «Русью» и «русскими» прочно утвердилась во всех частях Древней Руси.

Одновременно на территории Восточной Европы, с одной стороны, складывалось новое политическое деление, возникали крупные политические объединения, отдельные восточнославянские «земли», ранее самостоятельные, вливались в их состав, соединяясь в ряде случаев в одно целое с территориями, заселенными неславянскими этносами. С другой стороны, определенные «земли» утрачивали свое единство, их части оказывались в составе разных государств, как это произошло по договору 1352 г. с Галицкой Русью.

Какие представления о политическом делении восточных славян сложились к концу XIV в., позволяет установить анализ «Списка русских городов дальних и ближних», составленного около 1396 г. в канцелярии митрополита всея Руси Киприана [21; 22]. Особенность этого памятника состоит в том, что в нем русские города поделены на ряд территориальных комплексов, наделенных особыми названиями. Ко времени составления «Списка» политическое деление Восточной Европы приобрело достаточно устойчивые границы, сохранившиеся в значительной мере неизменными вплоть до конца интересующего нас периода. Галицкая земля с рядом более мелких территорий с середины XIV в. вошла в состав Польского королевства. Почти все остальные земли будущей Украины и территория будущей Белоруссии к тому же времени оказались в составе Великого княжества Литовского. На Северо-Востоке Руси, разделенном на ряд княжеств, постепенно утвердилось политическое главенство Москвы. Ее правители, закрепив за собой великокняжеский титул и присвоив территорию Владимирского Великого княжения, занимали одновременно и княжеский стол в Новгороде. Сохранявшие еще самостоятельное существование княжества на территории Черниговщины были объектом борьбы между Москвою и Литвою. Эти новые политические реальности XIV в. лишь отчасти и неполно отразились в делении «Списка» (9). Примером может служить помещенный в нем перечень «волынских градов» [23. С. 107-108 ]. Перечень охватывал территорию Галичины, Волыни и части западной Белоруссии (Пинск, Брест), соответствуя границам Галицко-Волынской Руси второй половины XIII —начала XIV в. Таким образом, для составителей списка как бы не существовал факт раздела этого политического образования между Великим княжеством Литовским и Польшей.

(«Список» цитируется по [23].)

С другой стороны, территория, находившаяся под властью литовских князей, явно не образовывала для составителей списка единого целого. Правда, в нем выделен особый перечень «литовских градов», в состав которого были включены города на территории собственно Литвы, Белоруссии (вплоть до Торопца, Великих Лук и Белой) и центры ряда черниговских княжеств [23. С. 110 ], но отдельно от них в «Списке» фигурируют не только «волынские грады», но и «киевские». Под последним заголовком были объединены города прежних Киевской, Черниговской, Переяславской земель вместе с частью Восточной Белоруссии (Могилев, Быхов, Рогачев и др.) [23. С. 101-102 ].

Грады «Залесские» охватывали города на территории Ростово-Суздальской и Новгородской земель и центры ряда черниговских княжеств (частью тех же самых, что и в списке «литовских градов») [23. С. 117]. Даже краткая характеристика некоторых из рубрик «Списка» показывает, что значительная часть этих комплексов не соответствовала ни границам «земель» домонгольского времени, ни ареалам сформировавшихся позднее отдельных восточнославянских народностей. Перед нами попытка своеобразного осмысления одного из этапов политико-территориального деления восточного славянства в эпоху формирования в Восточной Европе новых крупных государств, но еще до завершения этого процесса и его полного осмысления общественным сознанием.

Следует подчеркнуть, что использованная в «Списке» терминология не является особенностью только этого источника и отражает понятия, распространенные ко времени его составления. Так, употребленное по отношению к Северной Руси название «Залесская земля», данное, очевидно, в Киеве для территории, расположенной за Брянскими лесами, неоднократно встречается в таком возникшем в Северо-Восточной Руси памятнике, как «Задонщина» [24. С. 535-537 ]. Название «земля Волынская» встречается не только в литературных текстах, повествующих о времени существования Галипко-Волынской Руси [25. С. 208 ], но и в деловых документах, говорящих о современных событиях. Так, в одном из посланий Киприана 1378 г. читаем, что «Алексееви митрополиту не вольно было сласти ни в Велыньскую землю, ни Литовьскую» [25. С. 200] (10). Встречаем мы эту терминологию и на страницах летописи, где особый интерес представляет запись под 1357 г. о разделе единой общерусской митрополии между московским ставленником Алексеем и кандидатом литовских князей Романом: «Приде Алекси митрополит на Русьскую землю, а Роман на Литовськую и на Волыньскоую» [26. Стб. 65]. Здесь отошедшая к Алексею Северная Русь названа «Русской землей» и как таковая противопоставлена не только Литовской, но и Волынской.

Эти особенности записи заставляют внимательнее присмотреться к способу использования понятия «Русь» и производных от него в северо-восточном летописании, отразившемся в летописных памятниках начала XV в. Особое внимание привлекают две летописные записи о вокняжении и смерти Ивана Калиты. В первой из них говорится, что после того как Иван Данилович «седе ... на великом княжении всея Руси ... престаша погании воевать Русскую землю» [26. Стб. 44; 12. С. 90; 11. С, 359 ], а во второй отмечено, что покойного князя оплакивали «вси мужи москвичи ... и весь мир христианьскы и вся земля Роусская, оставше своего господаря» [26. Стб. 52-53; 12. С. 93]. При строгом подходе эти записи, сделанные не при Калите, а значительно позже (см. упоминание в первой из них то обстоятельство, что после вокняжения Калиты татары 40 лет не совершали набегов), допускают двоякое толкование: эти формулировки отражают притязания московских князей на верховную власть над «всей Русью» – всей этнической территорией восточных славян; «Русская земля» в этих текстах отождествляется с Владимирским Великим княжением, главой которого был Иван Калига. Уже одна из особенностей первой из записей говорит в пользу второго понимания: «поганые» после вокняжения Калиты перестали нападать на территорию Владимирского Великого княжения, а на «русские» земли, подчинившиеся Литве, они продолжали совершать походы (11) и посылали в походы против них своих вассалов – «русских» князей. Такой вывод можно подкрепить дополнительными наблюдениями над рядом формул, употреблявшихся в летописных записях. Так, выражение «вси князи Роусьскыи» здесь систематически использовалось для обозначения совокупности князей, правивших в Северо-Восточной Руси [26. Стб. 53; 12. С. 93; 11. С. 365 ]. В рассказе о походе Дмитрия Донского на Тверь в 1375 г. читаем, что он выступил в поход, «собрав всю силу русских городов и со всеми князми рускими совокупяся» [26. Стб. 110]. В рассказах о походах войск Мамая на Русь в 1378 и 1380 гг. повторяется, что татары хотели напасть «на князя великаго Дмитрея Ивановича и на всю землю Русскую» [26. Стб. 134, 139; 12. С. 127, 129 ]. «Русские земли» в составе Великого княжества Литовского в обоих случаях не были объектом татарского нападения, а в 1380 г. великий князь литовский являлся даже союзником татарского хана. Очевидно, что и здесь «вся земля Русская» отождествляется с Великим княжением Владимирским. Центр этого княжения, Владимир, становился соответственно центром «Русской земли». Неизвестный автор написанной в конце первого десятилетия XV в. «Повести о Едигее» так и писал, что Владимир – это «стол земля Русскыя, в нем же и князи велиции Русстии первоседание и стол земля Русскыя приемлють» [26. Стб. 181; 12.С. 157].

(Ср. в «Повести о Едигее» о Витовте – «владеющу всею землею Киевьскою и Лятовьскою» [2б. Стб. 179; 11. С. 156].

См. летописную запись о походе князей Северо-Восточной Руси вместе с татарами к Смоленску «по цареву повелению» в 1339 г. Запись заканчивалась словами «милостию же божиею съблюдена вся рать русская» [11. С. 363].)

Такое понимание накладывало отпечаток и на освещение событий прошлого. Так, в Кратком московском летописце, сохранившемся в сборнике статей, сопровождающим текст Новгородской I летописи младшего извода, о поездке Андрея Боголюбского, уехавшего с иконой Богородицы вопреки воле отца из Киева во Владимир на Клязьме, сказано, что он отправился в путь «без отчя повеления и поеха на Русскую землю» [6. С. 467 ], а ниже об Иване Калите сказано, что хан «его пожаловал и дал ему княжение великое над всею Русскою землею, яко же и праотець его великий Всеволод – Дмитрии Юрьевич» [б. С. 469 ]. Великое княжение Владимирское здесь не только отождествлено с «Русской землей», но и четко противопоставлено другим частям Древней Руси, которые «Русской землей» не являются.

Все эти тексты возникли в среде, тесно связанной с Москвой и ее политическими интересами, даже в том случае, когда (как в «Повести о Едигее») политика конкретного великого князя вызывала беспокойство. Поэтому важно было бы установить, можно ли обнаружить такое понимание термина «Русская земля» в памятниках летописания, связанных с другими центрами Северной Руси – Тверью, Новгородом, Псковом. Тверская летописная традиция XIV-XV вв. отразилась в ряде текстов, соединенных с другими летописными текстами, но текстологический анализ, проведенный в работах А. Н. Насонова [27], позволяет ее выделить. Ряд наблюдений дают возможность сделать уже записи о связанных с Тверью событиях 1327-1328 гг. Здесь приводятся слова советников хана: «Аще непогубиши князя Александра и всех князий Роусскых, то не имаши власти над ними» [26. Стб. 42; 28. Стб. 415 ]. Александр Михайлович тверской был главой именно Владимирского Великого княжения, и именно его территории касались действия, предпринятые затем ханом. Далее говорится о том, что князь Александр, спасаясь от татар, ушел во Псков, «оставль княжение роуское» [26. Стб. 44; 28. Стб. 416 ]. Как представляли себе в Твери границы «Русской земли» позволяет выяснить текст «Предисловия летописца княжения Тферскаго», сохранившийся в составе так называемого «Тверского сборника». Отметив, что Александр Михайлович, как и его отец, владел «Русской землей», летописец далее очертил ее границы – «владеющу землею Рускою, Володимером и Великим Новым городом и всею страною до моря Варяжского и пакы Новымгородом Нижним и до предел Измаилтескых» [28. Стб. 465 ]. Очевидно, что границы «Русской земли» в этом тексте полностью совпадают с границами Великого княжения Владимирского.

В Новгородской I летописи младшего извода обнаруживаются в несколько измененном виде формулы, характерные для московского летописания, например, известие под 1375 г. о том, что Дмитрий Донской ходил на Тверь «со всеми князьми и со всею силою рускою» [6. С. 372 ]. В более поздних известиях читаем, что Витовт «хотел пленити Рускую землю» [6. С. 395] и что в 1432 г. Василию Васильевичу «дате княжение великое... на всей Рускои земли» [6. С. 416 ]. Сходную картину обнаруживаем и в псковском летописании, где читается своя версия рассказа о событиях 1327 г. в Твери: выступившие против Александра тверского «русские князья» против него «подъяша всю землю Рускую» [29. С. 16 ]. В 1380 г. «князь великий Дмитрии и вся князи рускыя бишася с татары за Доном» [30. С. 291; в 1409 г. «князь великий Василеи, подъем всю Рускую землю и поиде на тестя своего Витовта» [29. С. 32].

Таким образом, отождествление «Русской земли», в которой правят «русские князья», с землями Северной Руси – территорией Владимирского Великого княжения следует рассматривать, как явление характерное, по крайней мере, для образованной элиты общества всего этого региона. Важно отметить, что появление данного представления значительно опередило по времени политическое объединение будущей Великороссии в одном государстве – Российском.

При изучении интересующего нас процесса – постепенного изменения представлений отдельных частей восточного славянства о себе и других группировках восточных славян – важно проанализировать, какими чертами наделен в рассматриваемом круге памятников образ «Литовской земли», «Литвы».

Анализ «Списка русских городов» показал, что еще и в конце XIV в. Великое княжество Литовское не воспринималось в кругах близких к митрополии как нечто единое: наряду с «Литовской землей», здесь выделялись земли «Киевская» и «Волынская». Подобные представления были не чужды и составителям летописных сводов, создававшихся на Севере Руси в первой половине XV в., а, вероятно, и их источникам. Так, в Псковской I летописи читаем, что Ольгерд в 1341 г. привел с собой во Псков «моужии своих литовков и мужии видьблян», под 1343 г. здесь же упоминается «гость псковский в Полтеске или в Литве» [29. С. 18, 21]. Таким образом, даже в рамках «литовских градов» «Списка» севернорусские современники отличали собственно «Литву» и русские земли, в состав «Литвы» не входившие. С этими свидетельствами следует сопоставить запись в Новгородской I летописи под 1335 г.: «Бысть пожар в Руси: погоре город Москва, Вологда, Витебьско» [6. С. 346 ]. Здесь Витебск – один из городов «Литовской земли» – рассматривается как часть «Руси», подобно Москве или Вологде. Сходные высказывания можно встретить и позже. Так, автор «Повести о Едигее» отметил, что во время описываемых им событий Витовт владел «всею землею Киевскою и Литовъскою» [26. Стб. 179; 12. С. 156 ]. Во Псковской II летописи под 1422 г. указывалось, что псковские послы, не застав Витовта в «Литовской земли», поехали «за Киев в Луческ великый» [30. С. 39-40].

Однако таких высказываний не столь много и их можно обнаружить главным образом в новгородском и псковском летописании. Главная же тенденция, нашедшая свое отражение прежде всего в московском летописании, носила иной характер-генерализирующий, когда Великое княжество Литовское отождествлялось с Литвой, его войска – с «Литовской ратью», города и волости, входящие в состав этого государства, именовались «литовскими» и т. д. Примеры такого расширительного использования соответствующей терминологии столь многочисленны, что не могут быть приведены все. Остановимся лишь на наиболее показательных. Так, в некоторых летописях помещены подробные рассказы о битве войск Великого княжества с татарами на реке Ворскле в 1399 г. В Новгородской I летописи читаем, что «по грехом случися горе немалое литовским детем ... воевод и Литвы многое множество ту костью падоша» [6. С. 395 ]. В Псковской II летописи также констатируется, что в битве «побиша множество литовских князей и панов» [30. С. 31]. Особенно интересно свидетельство Новгородской IV – Софийской I летописей, в котором подробно перечислялись представители разных этносов в составе армии Витовта: «Литва, и Немци, Ляхи, Жемоть, Тотарове, и Волохы, и Подоляне» [31. С. 251; 32. С. 384 ]. Как видим, за исключением жемайтов и несколько загадочных «подолян», все остальное население Великого княжества обозначено здесь термином «Литва»,

То же наблюдаем и в известиях, касающихся столкновений между Великим княжеством Литовским и Орденом. Примером может служить запись в Новгородской I летописи о «великой войне» с Орденом в 1410-1411 гг.: «Бысть тое осени Ляхом и Литве 3 побоища с Немци» [6. С. 401 ]. О войне с Орденом в 1422 г. в Псковской II летописи записано, что для ее ведения Витовт «събра силы многы, не токмо Литву, но москвичь, тферичь и иных многих подъем» [30. С. 38]. Хотя в этих войнах с Орденом из числа жителей Великого княжества участвовали отнюдь не только представители литовского этноса, войско Витовта обозначается и здесь термином «Литва». Обозначение всех жителей Великого княжества термином «Литва» имело место и при описании конфликтов между этим государством и севернорусскими княжествами. В условиях отождествления территории Владимирского княжения с «Русской землей» конфликт приобретал под пером летописцев характер противостояния между «Русью» и «Литвой». Уже в записи Новгородской I летописи о битве на Ворскле, цитированной выше, указывалось, что поражение Витовта было карой за то, что он «хотел пленити Рускую землю» [6. С. 395 ]. Наиболее ярко такая тенденция выступает в летописных описаниях войны князей Северо-Восточной Руси с Витовтом в 1406-1409 гг. Как отмечено в Псковской I летописи, «князь великий Василей, подъем всю Рускую землю ... а князь Витовт, подъем всю Литовскую землю, и поиде противу» [29. С. 32 ]. Еще более выразительно свидетельство «Тверского сборника»: «Прииде зловернии Витовт на усть Угры с силою Литовскою и Немецкою и Ляцкою, князь же великий Василей Дмитриевича поиде противу с своею братией и со всеми князми Рускыми и со всею силою Рускою» [28. Стб. 477 ]. Свидетельства этих источников показывают, что и в данном случае речь идет не о специфически московской точке зрения, а о позиции, характерной для сознания образованного общества всего севернорусского региона.

Отождествление Севера Руси с «Русской землей», а русских земель под властью литовских князей с «Литвой» влекло за собой определенные последствия. В XIII в. и в северно- и в южнорусском летописании сложилось устойчивое представление о «литовцах», «литве» как язычниках – «поганых», нападающих на православных «русских». Этот стереотип устойчиво сохранялся в московском летописании XIV в. Например, в описании осады Москвы войсками Ольгерда в 1368 г. подчеркивалось, что он «многы церкви и многы монастыри пожегл» и «много христиан посече» [26. Стб. 90; 12. С. 108-109 ]. Так конфликт между Москвой и Литвой приобретал характер борьбы между «погаными» и христианами. Подобное отношение обнаруживается не только в московском, но и в новгородском летописании. Когда в 1381 г. жители Полоцка «отложились» от Великого княжества и обратились за помощью к Новгороду, они сделали это, по словам летописца, «просяще помощи по крестьянству» [6. С. 378 ]. Хотя в 1387 г. литовцы стали христианами, трактовка конфликтов между Великим княжеством Литовскими севернорусскими княжествами продолжала оставаться прежней. Так, в рассказе о войне между Витовтом и Псковом в 1406 г. псковский летописец приводит слова обращения псковичей к новгородцам: «Пойдите, господа, с нами на Литву мстити крови християнския» [29. С. 31]. Аналогичную картину находим в записях «Тверского сборника» о войне Витовта с княжествами Северо-Восточной Руси в 1406-1409 гг. Летописец цитирует слова московского князя, обращенные к тверскому: «Абы еси, брате, послал помощь христианом», и приводит ответ: «Князь же великый Иоан обеща ему помощь послати христианом» (12). В условиях, когда термин «Литва» все чаще распространялся на всю совокупность населения, подвластного литовским князьям, эти представления так или иначе должны были влиять на взаимоотношения между той частью прежней «Руси», которая объединилась в рамках «Русской земли», и той ее частью, которая вошла в состав «Литвы» и вместе с «погаными» воевала против «христиан».

(Иначе в записи Новгородской I летописи о «Великой войне» Польши и Литвы с Орденом: «Много же крестиян и Литвы и Ляхов от Немец избиено бысть» (6. С. 401 ].)

В современной зарубежной (главным образом англоязычной) литературе постоянно подчеркивается, что одной из важнейших предпосылок формирования отдельных восточнославянских народностей стало воздействие на разные части восточных славян традиций разного культурного круга, что привело к появлению серьезных социокультурных различий между ними, осознанных позднее как отличия этнические [33 ].

Не все в конкретных построениях, связанных с постановкой этой проблемы, представляется бесспорным (так, вызывает явные сомнения тезис о сильном воздействии золотоордынского общества на русское), но сильное культурное влияние польского общества на предков украинцев и белорусов в конце XIV-XV вв. не вызывает сомнений. Однако в источниках этого времени трудно обнаружить следы осознания таких различий. В них удается проследить лишь один определенный след, который позволяет думать об известном осознании этих различий общественным сознанием севернорусского общества. Это – обозначение знати Великого княжества (а затем и дворян вообще) особым, заимствованным из польского языка термином – «паны». Первые упоминания этого термина в русском летописании явно имеют в виду польских феодалов («князи лятьские и панове») [26. Стб. 153; ср.: 12. С. 137 ]. В рассказе Рогожского летописца о сражении войск Великого княжества Литовского с татарами на Ворскле в 1399 г. говорилось о гибели в битве «многих князь и боляр» [26. Стб. 165. Ср.: 12. С. 143 ], но в записи Псковской II летописи читаем, что татары «побиша множество литовских князей и панов» [30. С. 31 ]. В 1440 г. новгородский летописец, объясняя причины убийства великого князя литовского Сигизмунда Кейстутовича, заметил, что убитый «панов и земьскых людей не мало без милосердия изгуби» [6. С. 420 ]. В известиях о московско-литовской войне 1445 г. предводители литовского войска названы «панами» и в московском, и в новгородском летописании [6. С. 424; 47. С. 394 ]. Особенно интересна в этом плане терминология Пространной редакции «Задонщины» (список Ундольского). Здесь один из братьев Ольгердовичей, идущих на помощь Дмитрию Донскому, говорит другому: «Зберем, брате, милые пановя удалые Литвы храбрых удальцов», а в помещенном в заключительной части памятника перечне погибших вслед за убитыми боярами из разных городов Северо-Восточной Руси автор называет «30 новгородских посадников ... 30 панов литовских» [24. С. 536, 538 ]. Ясно, что термином «литовские паны» обозначался здесь весь правящий слой великого княжества Литовского, отличный по своему положению от феодалов и Северо-Восточной Руси («бояр»), и Новгорода («посадников»). Таковы основные проявления того, как на Севере Руси постепенно осознавались какие-то отличия своей «земли» и живущего на ней населения от других частей Руси.

Однако наряду с этим (что придает особую сложность изучаемому явлению) в сознании того же общества Севера Руси продолжали функционировать представления о «Руси», «Русской земле» как всей территории, занимаемой восточными славянами, и о «русском народе» как совокупности всех восточных славян. Олицетворением единства «Руси» именно в этом широком значении была в XIV в. киевская митрополия, власть которой независимо от местопребывания митрополита должна была распространяться именно на всю «Русь» в таком понимании. В связи с предпринимавшимися попытками раздела митрополии в соответствии со складывавшимся в Восточной Европе новым политическим делением в переписке константинопольского патриархата с русскими иерархами неоднократно формулировался тезис о том, что, несмотря на политические разделы «русский народ» (13) остается единым и должен управляться, как это было и ранее, одним митрополитом из Киева [34. Приложения. Стб. 36-37, 41-42, 141-142, 157-158, 193-194]. «Литовская земля» рассматривалась, соответственно, как часть этой «Руси» [34. Приложения. Стб. 95-96]. Очевидно, что пребывавшие в Москве митрополиты, заинтересованные в сохранении единства митрополии, должны были поддерживать и пропагандировать такие идеи. В летописных сообщениях о церковных делах в XIV – начале XV в. нетрудно обнаружить употребление термина «Русская земля» в таком широком значении. Так, под 1354 г. в Рогожском летописце читаем: «Поставлени быша два митрополита на всю Рускую землю Алексей да Роман» [26. Стб. 63 ]. Новгородская I летопись цитирует под 1376 г. заявление Киприана: «Благословил мя патриарх Филофей митрополитом на всю Рускую землю» [6. С. 374 ]. В митрополичьей летописи Фотия также отмечено, что великий князь литовский Витовт, чтобы поставить митрополитом в Киеве Григория Цамблака, «собрав епископи Руския, иже во области его живущи» [35. С. 55].

(Местным соответствием греческой формуле было, по-видимому, словосочетание «язык русский» (см. в переводе грамоты патриарха Антония (1393) «митрополить вашь... власть имать всяку над вами и в всем языце том и людии Русскых» [34]).)

К этому последнему высказыванию можно присоединить ряд других (правда, преимущественно из новгородских и псковских летописей), свидетельствующих о том, что на Севере Руси хорошо представляли себе, что на территории «Литовской земли» тоже живет «русь». Согласно Новгородской I летописи под 1440 г. «все литовьскыи грады и рускыи» избрали на великокняжеский трон сына Ягайлы Казимира [6. С. 420 ]. Под следующим, 1441 г., рассказывая о попытках митрополита Исидора склонить православное население Великого княжества к унии с Римом, тот же летописец отметил: «Литва же и Русь за то не изымашася» [6. С. 421 ]. В Псковской II летописи под 1471 г. помещен некролог киевского князя Семена Олельковича, который успешно защищал Киев от «ордынских царей» и «тем же и превознесеся во всей Роуси» [30. С. 173]. В той же летописи рассказывалось о пожаре в Вильне, когда сгорели в «Ляцком конце» «бозници Ляцкыа», «а Роуского конца и святых церквей божиих Бог оублюде» [30. С. 179 ].

Очень важно, что на Севере Руси твердо сохранялось и сознание генетической связи своей «Русской земли» с Древнерусским Киевским государством, и своих «русских» князей с Владимиром I Святославичем киевским. В этом плане прежде всего должны быть отмечены свидетельства «Задонщины» тем более показательные, что они принадлежат памятнику, стоящему на грани между «ученой» литературой и фольклором. Это произведение, главной темой которого является победа главы князей Северо-Восточной Руси, Дмитрия Ивановича Донского, над войском Мамая, начинается (в старшем списке) с упоминания об Афете, «от него же родися Русь преславная», призыва подняться «на горы Киевьскыя» и воспоминания о киевском «гудце» Бояне, который пел славу «русскыимь княземь»: Рюрику, Игорю, Святославу. Здесь же говорится, что Дмитрий и его двоюродный брат выступили в поход, «помянувши прадеда Володимера Киевъскаго, царя русскаго» [24. С. 548 ]. Та же связь подчеркивается и в пространной редакции «Задонщины», где победа на Куликовом поле выступает как возмездие за поражение, нанесенное татарами на Калке южнорусским князьям [24. С. 535 ].

Параллели такому пониманию обнаруживаются и в ученой литературе, и в фольклоре. Примером первого рода могут служить «Предисловие летописца княжения Тферскаго», открывающееся заявлением: «От Киева же бо почну даже и до сего богохранимаго Тферскаго града» [28. Стб. 463 ], или «Повесть о Едигее», автор которой заявляет о намерении следовать примеру киевского летописца начала XII в. Сильвестра Выдубицкого и ищет в «начальном летописце Киевском» похвальные примеры поведения «первых наших властодержцев» – киевских князей, которые должны служить образцом московскому великому князю Василию Дмитриевичу [26. Стб. 185]. Усиление сознания связи с Киевом, киевской темы в низовом народном сознании в описываемое время нашло выражение в развивающемся процессе циклизации эпических сюжетов и героев вокруг Киева и двора князя Владимира. Этот процесс показан Д. С. Лихачевым на примере анализа свидетельств о ростовском «храбре» Алеше Поповиче, который из дружинника ростовского князя превратился в эпической традиции в одного из киевских богатырей [36 ].

В таком памятнике, как «Слово о житии и преставлении Дмитриа Ивановича, царя Русьскаго» славное прошлое даже полемически противопоставляется еще более славному настоящему: «Похваляет ... Володимера Киевьская с окрестными грады, тебе же, князь великий Дмитрии, вся Руская земля» [32. С. 366; 37. С. 110]. Здесь «Русская земля»—явно вся этническая территория восточных славян – «русских». В свете такого понимания следует рассматривать, очевидно, и другие черты «Слова», такие как неоднократное именование Дмитрия Донского «господином» и «царем» «всей земли Руской», а самой «Руской земли» – его «отчиной», которую на ложе смерти он передал сыну Василию [32. С. 354, 358, 359-360 ]. Мы хорошо знаем, что одним из главных политических успехов Дмитрия Донского было превращение в «вотчину» московских князей великокняжеской территории в составе Владимирского Великого княжения. В своем завещании Дмитрий Донской благословил старшего сына «своею отчиною, великим княженьем» [38. С. 34]. В документе великое княжение не имеет какого-либо названия, но выше уже приводились данные о том, что в летописных памятниках Великое княжение Владимирское неоднократно отождествлялось с «Русской землей». При таком отождествлении было логичным возникновение представления о «Русской земле» как вотчине московских князей. Изучение «Слова о житии и преставлении» позволяет сделать следующее наблюдение: при сохранении в общественном сознании понятия «Руси» в широком смысле открывалась возможность характеризовать отношение к ней московских Даниловичей по типу их отношений к Великому княжению Владимирскому.

Обращает на себя внимание появление применительно к московскому великому князю таких формул в сочинениях митрополита Фотия, которому понятие «Руси» в широком смысле было хорошо известно и который его неоднократно использовал в своих посланиях. Заставляет задуматься, например, такое утверждение Фотия в поучении, обращенном к Василию Дмитриевичу: «Христос тебе, великаго князя ... предстателя великиа всеа Руси дарова». В другом месте, пользуясь одним из традиционных эпитетов византийских императоров, он назвал великого князя «оком всей Руси» [34. Стб. 293-294 ]. Так возникали первые предпосылки для получившей развитие к концу XV в. программы «собирания русских земель» под властью их «законных владельцев» – московских князей, потомков Владимира I.

Развитие этнического самосознания восточнославянского населения на территории Великого княжества Литовского в XIV-XV вв. не может быть прослежено с такой подробностью, с выделением разных тенденций развития, прежде всего из-за ограниченного круга памятников (и их небольшого объема), имеющихся в нашем распоряжении. К тому же и эти тексты позволяют рассматривать интересующий нас вопрос лишь с первых десятилетий XV в.

Самым ранним из них является грамота православных епископов с территории Польши и Великого княжества Литовского о поставлении митрополитом Григория Цамблака (1415) [34. № 38]. Участники собора определили себя формулой «смирения епискупи рускых стран», а своего правителя Витовта квалифицировали, как «литовскаго и многих руских земель господаря» [34. Стб. 310-311 ]. Это был официальный титул правителя Великого княжества, так как именно так Витовт обозначен в его договоре с тверским князем Борисом Александровичем [38. С. 62]. Решив созвать собор, Витовт собрал на нем «вси князи литовскых и русскых земель и иных стран» [34. Стб. 311].

Формулировки этого документа в сопоставлении с терминологией севернорусских источников позволяют сделать некоторые наблюдения. Так, если на Севере Руси возникло и крепло представление о «Русской земле» как особой, единой стране, совпадающей с Великим княжением Владимирским, то «русские» земли под властью Витовта не воспринимались как единое целое, но как совокупность отдельных «русских» земель. Если московские князья с середины XIV в. носили титул «всея Руси», то Витовт, чьи «русские» владения являлись гораздо более обширными, именовался государем лишь «многих» русских земель, но не «всех». Из этого вытекает, что существовали и «русские земли», лежавшие за пределами Великого княжества Литовского. Очевидно, что термин «Русь» и производные от него используются в данном тексте в их широком значении, соответствующем всему восточнославянскому ареалу. В этом смысле следует и понимать слова документа о Киеве «яже глава есть всей Руси» [34. № 38]. Текст решений собора епископов следует сопоставить с текстом похвалы Витовту в рукописи, написанной в 1428 г. по заказу смоленского епископа Герасима [39. Стб. 417 ]. Очерчивая круг владений и влияния великого князя, составитель похвалы записал, что ему подчинялись «великое княженье Литовское и Роусьское и иная великая княженья, спроста реши вся Роусьская земля», и далее пояснил: «Тоща бяхоу крепко слоужахоу емоу велиции князи, великий князь Московьски, великий князь Тферьски, велики князь Рязаньски, великий Новъгород, великий Пъсков и спроста реши весь Роусьскии язык». Здесь уже русские земли, находящиеся под властью Витовта, выступают, как «великое княжение русское», т. е. некое единство. Но наряду с ним, как гораздо более обширное единство, выступает «Русская земля», складывающаяся из ряда «великих княжений», подчиняющихся верховной власти Витовта. Границы этой «Русской земли» совпадают с границами этнической территории «русского народа» («языка русского») – всей совокупности восточных славян. Термин «Русь», таким образом, используется в традиционном широком значении, и отдельные части восточных славян отделяют друг от друга только политические границы. Но и здесь можно отметить зарождение того же влияния, какое было прослежено выше на севернорусском материале. Хотя «великое княжение Русское» является частью «Русской земли», оно уже, судя по его «общему» названию, стоит рангом выше, чем другие «великие княжения», чьи правители обозначаются по названию центров их владений.

Полученные при разборе этих текстов результаты следует сопоставить с результатами анализа несколько более поздних по времени записей летописного характера. Комплекс таких записей сохранился в компиляции середины XV в., переданной наиболее полно в составе так называемой Супрасльской летописи. Текстологические исследования [40. С. 40 ] позволили установить, что первая, наиболее обширная часть компиляции восходит к памятниками летописания, составленным на Севере Руси, и отражает характерные для этого региона взгляды и представления. Лишь заключительные разделы, повествующие о событиях в Великом княжестве Литовском после смерти Витовта, отражают местную, вероятнее всего смоленскую, традицию. Вторая, самостоятельная часть компиляции, так называемый «Летописець великых князей литовских» (сохранившийся и в латинском варианте), представляет собой описание событий, происходивших в Великом княжестве Литовском в 80-е годы XIV в., составленное в окружении Витовта для оправдания его действий в это время. Хотя этот текст не возник непосредственно в восточнославянской среде, в нем правомерно искать отражение взглядов и представлений восточнославянского населения на территории великого княжества. С этого последнего текста, как хронологически более раннего, и следует начать анализ.

Разбор позволяет выявить в нем черты, сближающие этот текст (в терминологическом плане) со «Списком русских городов». Для его составителя Великое княжество Литовское не образовывало единства, и термин «Литовская земля» прилагался прежде всего к этнографической Литве. Об этом говорят характерные особенности рассказа о принятии Ягайлой католичества —он крестился «со всеми князи и бояре Литовские земли» и после этого «начаша костелы ставити по всей Литовской земле» [35. С. 64 ]. «Литовская земля» явно выступает здесь как страна литовцев-католиков. В ряде контекстов эта «Литовская земля» противопоставляется иным землям в составе Великого княжества – Полоцку, Витебску, Волыни [35. С. 63-64 ]. Вместе с тем сопоставление показывает эволюцию названий территориальных комплексов в соответствии с актуальными политическими границами. Если в «Списке» термином «грады Волынские» обозначена вся территория Галицко-Волынской Руси, то для «Летописца» «Волынская земля» – это только территория Волыни в составе Великого княжества: Ягайло при примирении дал Витовту «Луческ со всею Волынском землею» [35. С. 63]. Восточнославянское население под властью литовских князей обозначается в источнике термином «русские»: против восставшего Полоцка Ягайло отправил «рать свою всю литовскую и рускую» [35. С. 62].

Несколько иную картину находим в смоленских записях о феодальной войне в Великом княжестве. Здесь совокупность ряда восточнославянских земель четко противопоставляется «Литве», «Литовской земле». Литовскому «великому княжению» как «великое княжение Русское»: «Литва же посадиша великого князя Жигмонта ... на великое княжение на Вилни и Троцехь... и князи руськыи и бояре посадиша князя Швитригайла на великое княжение на Руское» Г35. С. 571. Появлению и укоренению такого понимания способствовало определенное сплочение «русских» феодалов Великого княжества под воздействием развивавшихся в этом государстве интеграционных процессов и в силу их общего недовольства концентрацией политической власти и сословных привилегий в руках литовских бояр-католиков. Предводители этих феодалов в источнике названы «руские князи» [35. С. 57-58 ], хотя, в отличие от князей Северо-Восточной Руси, среди ник преобладали не потомки Рюрика, а обрусевшие Гедиминовичи. Представление о «русских землях» в Великом княжестве Литовском как особом единстве продолжало укрепляться. Под 1440 г. среди тех же смоленских записей помещено сообщение, согласно которому жители Литвы, пригласив из Польши младшего сына Ягайлы, Казимира, «посадиша его со честию на стольнечьном граде на Вилне и на всей Рускои земли» [35.С. 60].

Таким образом, и в данном регионе развитие привело, как на Севере Руси, к отождествлению своего политического образования со «всей Русской землей». Различие состояло лишь в том, что выработка этого понятия на Севере предшествовала политическому объединению этой части восточнославянских земель, а здесь – последовала за объединением. Отождествляя именно себя с «Русью», «Русской землей», на восточнославянских землях Великого княжества избегали распространять это название на восточнославянские земли, находящиеся за пределами их политического объединения.

Из краткой летописи, в которую вошли записи о событиях конца XV в., сделанные на Волыни, и присоединенной к ней похвалы Константину Острожскому видно, что население восточнославянских земель, объединившихся вокруг Москвы, стало с этого времени постоянно обозначаться термином «москвичи» [35. С. 182, 125-126 ]. Однако наряду с новыми понятиями продолжало существовать старое понимание «Руси» как всей территории восточных славян. Именно в этом смысле следует трактовать грамоту Казимира 1451 г., в которой господарь извещал, что по совету с Василием Темным «дали есмо» митрополиту Ионе «столець митрополичь киевьскыи и всея Руси, как первие было, по уставлению и по обычаю рускаго христианства» [34. № 671].

Отсутствие свидетельств местной исторической традиции может быть в известной мере компенсировано данными «Анналов» польского хрониста второй половины XV в. Яна Длугоша. Длугош широко использовал древнерусские летописи, что говорит о его контактах с восточнославянским населением на территории Великого княжества, и, следовательно, можно пытаться искать в его труде отголоски характерных для этой среды взглядов и представлений. Как известно, во вводной части своего труда Длугош рассматривал восточных славян как общность потомков одного предка —Руса, а, очерчивая границы земли, занятой этими потомками, отметил, что на севере они заходят за Новгород, самый богатый город на Руси [41 ]. Такой вывод Длугош, впрочем, мог сделать и сам на основании изучения древнейшей части летописей, где Новгород выступает в качестве важнейшей части Руси. Существенно, однако, что такие утверждения мы находим и в другой части его труда, в которой, говоря о походах Витовта на Псков (1426) и Новгород (1428), он прямо отмечает, что жители этих городов являются «русскими» по языку и происхождению. Более того, Длугош указывает, что «русские» в войске Витовта добивались заключения мира с Новгородом, заботясь о народе, с которым их соединяют та же религия, те же обычаи и язык [42]. Последнее свидетельство, основанное явно на сообщениях участников похода, говорит о живучести представления о единстве, тесной связи между отдельными частями «Руси». Здесь мы имеем дело лишь с началом изменений в этническом самосознании. Процессы дифференциации между отдельными частями восточных славян и их интеграции в рамках новых крупных политических общностей – Великого княжества Литовского и Великого княжества Московского уже начались, но до их завершения было еще далеко.

Последняя проблема, которую хотелось бы затронуть,– это вопрос о появлении в источниках XIV-XV вв. особых обозначений для отдельных частей Руси – «Великая», «Малая» и т. д. Поскольку эти термины почти не встречаются в источниках восточнославянского происхождения, его можно было бы не рассматривать, если бы не высказанное сравнительно недавно мнение, что названия «Великая», «Белая», «Малая Русь» обозначали этническую территорию соответственно великорусской, белорусской и украинской народностей и что их появление – важнейший показатель, свидетельствующий о процессе формирования этих народностей [43 ]. Это заставляет вновь обратиться к вопросу о времени появления и характере использования этих названий – проблеме, которая неоднократно рассматривалась в научной литературе, в особенности в ряде работ А. В. Соловьева (14).

(Своеобразным итогом работы ученого над темой можно считать [44].)

Термин «Малая Русь» появился в византийских актах XIV в. в связи с хлопотами галицко-волынского князя Юрия Львовича о создании особой митрополии для его владений с центром в Галиче. Поэтому в одном из византийских документов середины XIV в. и называются «епископии Малой Руси, находящиеся в местности, называемой Волынью» [34. Приложения. Стб. 13-14]. Термином «Волынь», как было показано выше, в источниках XIV в. обозначалась как раз территория Галицко-Волынской Руси. Разграничение, проведенное в связи с церковным разделом, проникло затем и в светские источники – отсюда титул последнего галицкого князя Болеслава Юрия «dux tocius Russiae mynoris» [15. С. 154 ]. В противовес Галицко-Волынской Руси вся остальная территория Руси, остававшаяся по-прежнему под управлением общерусского митрополита с резиденциями в Киеве и во Владимире, получила название «Великой (или Большой) Руси» (15). В начале XIV в. для владений литовских князей была создана особая «литовская» митрополия. В 1361 г. кандидату литовского князя Ольгерда на митрополичий стол Роману решением патриархии были переданы «литовские» епископии и епископии «Малой Руси» [34. Приложения. Стб. 76]. В Рогожском летописце в этой связи было отмечено, что Роман был поставлен «на землю Литовськоую и на Волыньскоую» [26. Стб. 65 ].

(Оба термина употреблены в документах 1347 г. о ликвидации галицкой митрополии.)

В дальнейшем понятие «литовских» епископств стало распространяться на всю территорию, находившуюся под властью литовских князей. При новом разделе митрополии в 1370-х годах связанный с литовским двором митрополит Киприан стал митрополитом «Литвы и Малой Руси», т. е. территорий, входивших в состав Великого княжества Литовского и Польского королевства, а оставшаяся территория, продолжавшая называться «Великой Русью», отошла к кандидату московских князей Пимену [34. Приложения. Стб. 171-172, 177-178 ]. Появление в византийских источниках XIV в. в связи с разделами общерусской митрополии терминов «Великая» и «Малая Русь», а также «Литва» было связано с разграничением политических зон влияния в Восточной Европе. Термин «Великая Русь» лишь к концу XIV в. стал совпадать с будущей великорусской территорией, а термин «Малая Русь» не совпадал с границами будущей украинской территории. Другая группа терминов, появляющаяся в источниках XIV в., связана с «цветовыми» обозначениями отдельных частей Руси – «Белая», «Красная» («Червонная») и позднее – «Черная». По вероятному предположению Г.Людата, использование этих терминов восходит к практике словоупотребления тюркских народов, когда те или иные географические части страны (царства) обозначались разным цветом: белым – запад, красным – юг, черным – север [45 ]. Термин «белый» имел, однако, в тюркской среде и другое смысловое значение – «великий»: термину «Белая орда» в славянском переводе ярлыка золотоордынского хана Тохтамыша польскому королю Владиславу Ягайле соответствовало в тюркском оригинале документа словосочетание «ulug ulus», «великая орда» [44. 8. 12].

В венгерских источниках XIV в. Галицкая Русь обозначалась как земля Ruthenorum Alborum, в то же самое время польский хронист Янко из Чарнкова упоминал о городе Полоцке, находившемся в Alba Russiae [44.5. II].

В источниках раннего XV в., в частности в немецкой хронике Ульриха фон Рихенталя, появляется уже и определение Roten Reyssen, «Красная (Червонная) Русь». В одном из мест хроники этим термином обозначается Галичина, в другом – Смоленск. Позднее термин Russia rubea (или rossa) начинает устойчиво употребляться именно по отношению к Галицкой земле, возможно потому, что речь шла о чисто географическом определении —южная часть Руси 144. 5. 13-14].

Более сложной оказалась история распространения терминов «Белая Русь» (возможно, в связи с многозначностью его семантического значения) и «Черная Русь», выступающего в оппозиции к первому. Так, в сочинении византийского хрониста второй половины XV в. Лаоника Халкокондила такие города, как Москва, Тверь, Киев, отнесены к «Черной» Сарматии (как хронист называет Русь), а территория Новгородской земли обозначена, как Сарматия «Белая» [44. 5. 13-14]. С устойчивым наименованием Новгородско-Псковских земель «Белой Русью» мы сталкиваемся в источниках второй половины XIV – начала XV в., связанных с деятельностью Тевтонского и Ливонского орденов [44. 5. II]. Территория на север от Новгорода на ряде географических карт XV в. обозначена как Russia Alba в противоположность лежавшей южнее Russia Negra – название, относившееся на них одновременно к территориям и Великого княжества Литовского и складывавшейся Московской Руси [44. 5. 14]. Наконец, в источниках второй половины XV в. появляется словосочетание Russia Alba sive Moskovia [44. 5. 15]. Важно, что аналогичные и сходные словосочетания обнаруживаются, как известно, в записанных в Москве рассказах о Флорентийском соборе. В «Повести» Симеона суздальца Василий II именуется «белым царем всея Руси» [46. С. 207 ]. В рассказе так называемого свода 1479 г. о том же событии упоминается «болшее православие и вышшeе христианьство Белые Руси» [47. С. 254 ]. Все это показывает, что интересующие нас термины, хотя и редко, встречаются и в восточнославянских источниках. По-видимому, и здесь «Белая Русь» употребляется в значении «Великая Русь», тем более, что и сам этот термин (правда, как внешний, используемый иностранцами) имеется также в «Повести» Симеона: «Славна бо земля та и фрязове зовут ея Великая Русь» [46. С. 199-200 ]. Не так просто, однако, решить вопрос о том, к какой части восточнославянской этнической территории этот термин в данном случае относится. Правда, наименование Василия Темного «белым царем» как будто заставляет отождествить «Белую Русь» с владениями московских князей, тем более что и его сын Иван в переписке с римским папой выступал как Johannes dux Alba Rossiae [44. 5. 14 ]. Однако рассматриваемые памятники писались тогда, когда уже зарождалась концепция «собирания русских земель» под властью единственных «законных» преемников Владимира I – великих князей московских. Не исключено, что «Белая (Великая) Русь» обозначала здесь именно всю восточнославянскую территорию как законную «вотчину» московских князей. Такое предположение можно под- крепить свидетельством источника, созданного в конце XV в. на территории, находившейся под их властью – кормчей, написанной в Новгороде в 1493 г.: Владимир Святой привел первого митрополита Михаила «к Белой Руси к градоу Киевоу» [48].

Появление в источниках XIV-XV вв. данной группы терминов представляется весьма важным явлением, отражающим зарождение представлений о существовании серьезных различий между отдельными частями прежней Руси, с разных точек зрения не образующими единого целого. Однако нет никаких оснований говорить об устойчивой связи какого-либо из этих терминов с этническим ареалом одной из трех восточнославянских народностей.

Из проделанного исследования вытекают, как представляется, три следующих важных вывода.

Во-первых, следует несколько изменить взгляд на роль XIII в. в истории восточного славянства. В этот период произошло серьезное ослабление связей между Югом, Западом и Севером Руси, о чем ясно говорит содержание написанных после 1240 г. исторических памятников. Однако одновременно сошло со сцены понятие «Русь» в узком смысле, и области, лежавшие за пределами Среднего Поднепровья, гораздо более веско и последовательно, чем ранее, стали отождествлять себя с «Русью». Таким образом, во всем восточнославянском ареале в XIII в. усилилось чувство принадлежности к особой древнерусской народности, что было, по-видимому, естественной реакцией на имевшее место именно в эту эпоху небывалое расширение контактов с иноэтничными соседями и прямую конфронтацию с некоторыми из них.

Во-вторых, в XIV-XV вв. можно говорить о попытках осмысления общественным сознанием восточных славян тех (одновременно дифференцирующих и интегрирующих) процессов, которые привели к объединению разных частей восточного славянства в рамках новых крупных политических общностей. Попытки эти находили свое выражение в новом восприятии некоторых традиционных понятий, прежде всего в отождествлении восточнославянских территорий, в рамках «своей» общности, со «всей Русской землей» и «великим княжением». Появление таких представлений не сводилось к целенаправленным действиям какого-либо одного политического центра (например, Москвы) и вызывалось к жизни, по-видимому, именно возникновением серьезных реальных различий в исторических (прежде всего политических) судьбах отдельных частей Руси. Это, как и появление особых названий для отдельных частей Руси, свидетельствует об определенном ослаблении традиционного представления о единстве восточнославянского мира, что в дальнейшем могло способствовать формированию представления о наличии в его рамках и этнических различий. Подобные процессы находились, однако, еще в самом начале: сохранялось устойчивое представление о «Руси» как этнополитическом единстве всех восточных славян и о «русском языке» как особом народе, включавшем всех восточных славян.

Что касается возникавших в это время социокультурных различий, то в XIV-XV вв. они лишь начинали осмысляться общественным сознанием и еще не выступают как один из критериев для зарождающегося разделения.

Наконец, в-третьих, еще одно замечание. Если в источниках и можно проследить осознание каких-то различий между (говоря условно) «Русью Московской» и «Русью Литовской», то нельзя обнаружить каких-либо признаков различного отношения к восточным славянам, живущим на север и на юг от Припяти.

Новый этап в развитии этнического самосознания восточных славян наступил во второй половине XV в., когда образовавшееся в это время единое Русское государство выступило с программой собирания всех «Русских земель» – возрождения Древнерусского государства с центром в Москве. И это не могло не вызвать сильной ответной реакции «Литовской Руси».

Литература

1. Pritsak O., Resheter J.S. The Ukraine and the Dialects of Nation Building // Slavic Review. 1963. N2. Р. 230-235.

2. Этнаграфія беларусау. Мінск, 1985.

3. Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982.

4. Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. I.

5. Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. П.

6. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

7. Летописец Переяславля Суздальского //Временник Общества истории и древностей российских. М., 1841. Кн. 9. С. 110.

8. Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек А. И. Тургеневым. СПб., 1841. Т. I. С. 61, 62, 65.

9. Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли».

М.; Л., 1965. С. 156-157.

10. Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV-XV вв. Л., 1976.

11. Приселков М. Д. Троицкая летопись. М.; Л., 1950.12. Полное собрание русских летописей. СПб., 1913. Т. XVIII.

13. Полное собрание русских летописей. Л., 1925. Т. V. Вып. I.

14. Соdex diplomaticus prussicus /Еd. J. Voigt. Konigsberg, 1842. Т. П. N 75.

15. Болеслав-Юрий II, князь всей Малой Руси: Сборник материалов и исследований. СПб., 1907.

16. Грамоти XIV ст. Юна, 1974. С. 30-31.

17. Барвінський Б. Історичні причинки. Львів, 1909. Т. П. С. 58.

18. Памятники русского права. М., 1953. Вып. 2.

19. Полоцкие грамоты XIII – начала XVI вв. М., 1977.

20. Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 155, 157.

21. Наумов Е. П. К истории летописного «Списка русских городов дальних и ближних»//Летописи и хроники: Сб. статей 1973 г. М., 1974. 22. Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 364.

23. Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979.

24. Слово о полку Игореве и памятники куликовского цикла. М.; Л., 1966.

25. Прохоров Г. М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Л. 1978.

26. Полное собрание русских летописей. Пг., 1922. Т. 15. Вып. 1.

27. Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества//Известия АН. Серия VII Отделение гуманитарных наук. Л., 1930. № 9.

28. Полное собрание русских летописей. СПб., 1863. Т. XV.

29. Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1.

30. Псковские летописи. М.; Л., 1955. Вып. 2.

31. Полное собрание русских летописей. СПб., 1851. Т. V.

32. Полное собрание русских летописей. Л., 1925. Т. IV. Ч. I. Вып. 2.

33. Аllen W. The Ukraine. A History, Cambridge, 1941. P. 45; Miller W. Who are the Russians? London, 1973. P. 34.

34. Русская историческая библиотека. СПб., 1908. Т. VI. 35. Полное собрание русских летописей. М., 1980. Т. 35.

36. Лихачев Д. С. Летописные известия об Александре Поповиче // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л.. 1949. Т. 7.

37. Полное собрание русских летописей. СПб., 1853. Т. VI.

38. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.; Л., 1950

39. Полное собрание русских летописей. СПб., 1907. Т. XVII.

40. Чамярыцкі В. А. Беларускія летапісы, як помнікі літаратуры. Минск, 1969. С. 40.

41. Dlugosz J. Annales seu cronicae incliti regni Poloniae, Varsoviae 1964. Т. 1. 3. s. 87, 90.

42. Dlugosz J. Opera omnia. Craccoviae, 1877. Т. 13, ks. 11. s. 340, 363-364.

43. История Украинской ССР. Киев, 1982. Т. 2. С. 328.

44. Soloviev A. Weiss, Schwartz und Roterussen. Versuch einer historich-politischen Analyse // Soloviev A. Byzance et la formation de l'Etat russe. London, 1979.

45. Ludat H. Farben bezeichnungen in Volkernamen. Ein Beitrag zu asiatisch-osteuropaishen Kulturbeziehungen // Saeculum. 1953. N 4.

46. Павлов А. С. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878.

47. Полное собрание русских летописей. М.; Л., 1949. Т. XXV.

48. Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. М., 1976. С. 154.

Журнал «Славяноведение», №2/1993.

© 2008, Zarusskiy.Org

Реклама

Александр Ефремов и принесение на Русь мощей святителя Николая Чудотворца из Бари

Русская Зарубежная Церковь призвала вынести мумию марксиста из зиккурата

Александр Ефремов и «пожизненное» комиссарство мутировавшего марксиста Путина

Русская былина «Илья Муромец и Жидовин»

Когда мумия марксиста из зиккурата заявит о своем участии в «выборах» генерального комиссара еврейско-путинской комиссарии?

Архиепископ Северодонецкий и Старобельский Никодим встретился с детьми полицейских

Среди евреев рейтинг Путина – 100%?

Минск возвращает Украину на Русь

Санкции против России легко отменить пикетами «Проеврей Обама, забери своего проеврея Путина!»

Александр Ефремов и чемпионат Запада Новороссии и Малороссии по футболу

Еврейско-путинская комиссария побаивается донецкого предпринимателя Рината Ахметова?

Наш опрос
Как Вы считаете, похож ли мутировавший марксист Путин на мутироввшего марксиста Горбачева?
Да, очень похож, как похожа одна капля воды на другую
Может пока и не очень похож, но не исключено, что нынешняя власть США во главе с Трампом попытается сделать все, чтобы был очень похож
Реклама
 
Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции сайта
Перепечатка материалов приветствуется со ссылкой на «Zarusskiy.Org»
Рейтинг@Mail.ru bigmir)net TOP 100
Rambler's Top100