За освобождение Александра Ефремова из-за решетки еврейско-бандеровской комиссарии Zarusskiy.org за единый русский народ Великой, Малой и Белой Руси

Zarusskiy.Org – Аналитика

22.06.2008

Борис Флоря: О некоторых особенностях развития этнического самосознания восточных славян в эпоху Средневековья – раннего Нового времени

Борис Флоря: О некоторых особенностях развития этнического самосознания восточных славян в эпоху Средневековья – раннего Нового времени

Вплоть до сравнительно недавнего времени официальной и об­щепринятой в научной литературе Советского Союза была схема эт­нической истории восточных славян, с краткой характеристики кото­рой имеет смысл начать рассмотрение темы. Согласно этой схеме восточнославянские племенные союзы, вовлеченные в IX-X вв. в про­цесс создания Древнерусского государства с центром в Киеве, в XI— XII вв. слились постепенно в единую древнерусскую народность, ко­торая с конца XIV в. разделилась на три восточнославянские народ­ности – белорусскую, великорусскую и украинскую. Следует отме­тить, однако, что уже в советской литературе был выставлен ряд серьез­ных возражений против начальной части этой схемы. Имею в виду прежде всего гипотезу, развитую в ряде работ известного русского археолога В.В. Седова, выдвигавшего на первый план контакт восточнославянского и балтского этносов как фактор, определивший формирование белорусского народа в пределах тех территорий, на которых это взаимодействие имело место (1).

Если признать аргументацию В. В. Седова убедительной, то, по­скольку расселяясь по территории Восточной Европы, восточные сла­вяне вступали в разных частях восточноевропейской равнины в кон­такт с разными этносами (помимо балтского на северо-западе с ирано-язычным на юге и угро-финским на северо-востоке), следовало бы отнести начало формирования отдельных восточнославянских наро­дов еще к догосударственному периоду в истории восточных славян (2), а сам процесс их формирования придется в этом случае рассматри­вать как предопределенный заранее наличием на разных территори­ях разного этнического субстрата.

Важность поднятого в работах В. В. Седова вопроса заставляет остановиться на нем подробнее, тем более, что контакты восточных славян на территории Восточной Европы с разными этносами – бес­спорный факт, как и то, что этим контактам славяне в разных областях Восточной Европы действительно обязаны многими особеннос­тями своей духовной и материальной культуры.

В этой связи, как представляется, заслуживают внимания сооб­ражения, высказанные в связи с обсуждением гипотезы В. В. Седова белорусским исследователем М. Ф. Пилипенко. Пилипенко обратил внимание на то, что контакт славян и балтов предшествовал формированию отдельных восточно-славянских племенных союзов, определив многие конкретные особенности их культуры, так как разные группы восточных славян заимствовали не одни и те же балтские элементы и не в одном и том же объеме (3). Что же привело в дальнейшем к кон­солидации ряда таких союзов в более широкую этническую общность, на это гипотеза В. В. Седова ответа не дает.

К этому следует добавить, что при изучении процессов развития этнического самосознания недостаточно существования определенных особенностей материальной или духовной культуры той или иной общности людей, заимствованных у этнического субстрата, важно, чтобы эти отличия осознавались населением и осмыслялись им, как этнообразующие признаки, отличающие данный этнос от других, соседних. Лишь в этом случае можно было бы ставить вопрос о серьезном воз­действии балтского субстрата на этногенез белорусского народа, но подобная работа пока, насколько известно, не проделана.

Сказанное может быть с некоторыми конкретными уточнениями отнесено и к вопросу о роли этнического субстрата в формировании других восточнославянских народностей. Следует также отметить, что гипотеза В. В. Седова находится в определенном противоречии с имею­щимися в нашем распоряжении данными об этническом самосознании восточных славян XIII-XIV вв. на тех территориях, где имело место их взаимодействие с балтским субстратом (об этих данных см. ниже).

Тезис о существовании в эпоху раннего средневековья единой древнерусской народности вызывает и ряд возражений иного поряд­ка. Обращают внимание на трудности развития интеграционных про­цессов на столь обширной и сравнительно мало заселенной террито­рии, как восточноевропейская равнина, на существование заметных различий в материальной культуре населения отдельных регионов (4), на то, что и языковые различия между отдельными группами восточ­ных славян, как показывают, в частности, исследования языка новго­родских берестяных грамот, были, по-видимому, гораздо более глубо­кими, чем это предполагалось ранее (5). В ряду иных доводов не после­днее значение имеет и тот факт, что в летописании до-монгольского времени термином «Русь» обозначается и в этом качество противо­поставляется другим восточнославянским землям территория Сред­него Поднепровья. При таком подходе наиболее важное место в эт­нической истории восточных славян отводится тем интеграционным процессам, которые развивались в рамках крупных государств Вос­точной Европы, сформировавшихся в XIV-XV вв. (6)

Ограниченность источников XI-XIV вв. (достаточно узкий круг по преимуществу нарративных памятников) не дает и не может дать прямого ответа на вопрос, насколько представление о совокупности всех восточных славян, как особом едином народе («языке»), впер­вые четко выраженное на страницах «Повести временных лет» в на­чале XII в., проникло в сознание широких кругов населения, выйдя за рамки интеллектуальной элиты тогдашнего общества. Однако, хотя косвенный, но достаточно определенный ответ на вопрос о степени раз­вития интеграционных процессов у восточных славян XII-XIII ив, все же может быть получен.

При неразвитости интеграционного процесса мы вправе были бы ожидать сохранения у восточных славян более ранних традици­онных форм самосознания – прежде всего сознания принадлежнос­ти к племенному союзу, являвшемуся, одновременно, и социальным, и этническим организмом. Есть основания полагать, что в сознании восточных славян племенные традиции еще в начале XII в. занимали достаточно заметное место: в «Повести временных лет» приводятся не только названия многих восточнославянских племен, но и сведе­ния о территории их расселения, некоторые данные об их обычаях, предания о родоначальниках некоторых племен. Однако в обширных повествованиях нарративных источников о событиях первой полови­ны XII в. население отдельных древнерусских земель крайне редко определялось по своей племенной принадлежности, а с середины ХП в. старые племенные названия в текстах летописи вообще перестают встречаться, а население отдельных районов (от больших княжеств до мелких округов) обозначается, как правило, термином производ­ным от названия его политического центра («новгородцы», «пскови­чи», «полочане» и т. д.). Очевидно, что в этой новой терминологии находило свое выражение лишь областное, а не этническое самосоз­нание (7).

Своеобразие картины, которая возникает в результате анализа летописных текстов, станет особенно отчетливым, если сопоставить ее с положением на германских землях более раннего и того же време­ни. Здесь на территории Тевтонского королевства отдельные крупные княжества – земли, такие как «Саксония» или «Бавария», формировались на базе старых племенных союзов, а законодательство («Саксонская правда», «Баварская правда») представляло собой при­способленную к новым социальным отношениям запись традиционного племенного права. Здесь сохранялись не только традиционные этнонимы, но и сознание преемственной связи между средневековой «землей» и старым племенным союзом. Подобную же ситуацию мож­но наблюдать и в Скандинавии. Даже в соседней с Древней Русью Польшей, где таких мощных традиций племенного самосознания, судя по всему, не было, некоторые из средневековых «земель» сохранили старые племенные названия (Силезия, Мазовия).

Как представляется, столь радикальное исчезновение на восточ­нославянской почве традиционных племенных этнонимов может быть объяснено (от обратного) не имеющим явного отражения в нарратив­ных источниках распространением сознания принадлежности всего восточного славянства к одной народности – «Руси».

Позитивные свидетельства развития такого процесса дают дого­воры Смоленска о Ригой о XII в., где население княжества обознача­ется как «Русь» – особая общность, противостоящая «Латинскому языку», смоленский купец – это «русский гость», а житель смоленс­кого княжества – «русин». В одной из редакций договора говорится о «Русской земле», в состав которой входят «волости» смоленского и полоцкого князей (8). Как показывает анализ нарративных и докумен­тальных источников второй половины XIII – начала XIV в., на всех частях восточнославянской этнической территории местное населе­ние называет себя «русинами» или «русскими», а страну, в которой они живут, «Русью» или «Русской землей» и свой язык – «русским».

Таким образом, и сравнительно-исторические сопоставления, и конкретные наблюдения говорят в пользу положения о широком распространении у восточных славян в XII-XIII вв. сознания их принадлежности к широкой этнической общности – «русскому язы­ку», которая определяется исследователями как древнерусская на­родность. В свете сказанного представляется особенно актуальным исследовать вопрос о том, какие факторы способствовали распрост­ранению этой формы этнического самосознания в условиях растущей политической раздробленности древнерусских земель. Немалую роль сыграло здесь, по-видимому, единство исторической памяти, существо­вание общей исторической традиции (как известно, в основе всех до­шедших до нас памятников древнерусского летописания лежат киев­ские своды конца XI – начала XII в.). Подводя итоги, можно сделать вывод о принципиальной правильности традиционной схемы этни­ческой истории восточных славян в ее начальной части.

Совсем иное следует сказать о том положении традиционной схемы, согласно которому уже с конца XIV в. можно говорить о суще­ствовании трех восточнославянских народностей.

В истории восточных славян конец XIV в. действительно может рассматриваться, как важнейший хронологический рубеж. С этого времени есть все основания говорить о разных исторических судьбах отдельных частей восточного славянства в рамках новых многоэтничных государств. Начиная с этого времени постепенно нарастают различия между социальным строем тех частей восточного славян­ства, которые вошли в состав Великого княжества Литовского и Польского королевства, с одной стороны, и тех, которые вошли затем в состав формирующегося Русского государства, с другой. Параллель­но с различиями в социально-политическом строе постепенно фор­мировались и важные различия в характере политической культуры, социальной психологии, а затем и в круге общекультурных интересов. Однако следует иметь в виду, что на рубеже XIV-XV вв. такие различия лишь зарождались, и нужно было время не только для их полного развития, но и для осознания их существования обществом по обе стороны рубежей, отделявших державы Ягеллонов от земель Северо-Восточной Руси, Тем самым нет серьезных оснований рас­сматривать рубеж XIV-XV вв. как важную веху в развитии этни­ческого самосознания восточных славян. Можно говорить лишь о том, что с этого времени возникают объективные предпосылки для фор­мирования нескольких восточнославянских народностей.

Ко времени русско-литовских войн рубежа XV-XVI вв. относится ряд свидетельств, которые говорят не только об осознании представите­лями общественной элиты этих различий, но косвенно и о том, что этот факт очень существенно повлиял на позицию восточнославянской шлях­ты и мещан Великого княжества Литовского во время военного конф­ликта между ним и Русским государством. В записке, поданной Сигизмунду I в 1514 г., указывалось, что «жестокая тирания» московских князей является причиной того, что «русские» в Великом княжестве Литовском не хотят перейти под их власть (9). О «тиранской власти» мос­ковских князей, в государстве которых богатство и общественное поло­жение человека зависит от воли правителя, писал, как о препятствии для соединения восточных славян, придворный хронист Сигизмунда I Иост Людвиг Деций (10). К этому же времени – первым десятилетиям XVI в. – относится появление в источниках сопоставлений московского и «турецкого» правления как двух сходных типов политическо­го устройства (11). Хотя эти высказывания принадлежат представите­лям польской элиты, как представляется, в них предложено верное объяснение политического патриотизма шляхты и мещанства Вели­кого княжества Литовского во время русско-литовских войн рубежа XV-XVI в. (12), и они могут рассматриваться как определенное отраже­ние общественных настроений в этом государстве.

Однако нет никаких оснований полагать, что уже в то время дан­ные различия социально-политического строя осознавались как при­знаки принадлежности к разным этническим общностям. Имеющиеся свидетельства говорят об обратном. В уже цитировавшейся записке 1514 г. говорится о том, что у «русских» Литвы и «Московитов» общая религия, язык и ссылка на «тиранию» московских правителей в таком контексте служит объяснением того, почему одна часть наро­да все же не хочет присоединиться к другой. Для Матвея Меховского, писавшего в своем «Трактате о двух Сарматиях», что «в государстве московском, как и в земле турок людей перебрасывают с места на место», тем не менее было ясно, что жители Московии «Rutheni sunt et Ruthenicum loquuntur» (13).

Дипломат и советник Сигизмунда II Мартин Кромер в середине XVI в. писал, говоря о Руси, что Московия – это «их же племя и часть», что жители Московии сами называют себя русскими и говорят на русском языке, что под властью московских правителей живут «рус­ские люди» из многих ранее независимых княжеств (14). Представле­ние о том, что все восточные славяне являются, в сущности, одним народом, достаточно определенно прослеживается и в высказываниях польских публицистов времени бескоролевья 1572-1573 гг. Утверж­дая, что население «Московии» может измениться к лучшему под воздействием польской культуры, один из публицистов писал: «По­смотрите, как был перед тем люд литовский и русский, а московский люд – та же Русь и то же племя» (15). Другой публицист, предостерегая против избрания Ивана IV на польский трон, обращался к польской шляхте со следующими словами: «ваше панование Руси надоело, и она может встряхнуть рогами, надеясь на государя своей веры, своего языка и своего народа» (16).

В 1578 г. завершил работу над «Описанием европейской Сарматии» итальянец Александр Гваньини, офицер витебского гарнизона. Однако и в сочинении этого автора, находившегося в особенно тесном контакте с восточнославянской средой, говорится о двух частях Рос­сии – «Белой», которая находится под властью великого князя Мос­ковского, и «Черной», которая находится под властью польского ко­роля. Жители Московии для автора – это «русские» и говорят на «русском» языке, сама Московия образовалась из многих «русских» княжеств, а «москвичи» (Moschovitae) – это «простонародное» назва­ние (17). Пример этого писателя особенно показателен, так как А. Гвань­ини включил в свой текст подробное описание «тиранства» Ивана Грозного и положение в современной ему «Московии» описывал в самых черных красках. Это, однако, не послужило для него основани­ем к тому, чтобы рассматривать жителей «Белой» и «Черной» Рос­сии как представителей двух разных народов.

Разумеется, все эти свидетельства позволяют лишь косвенно су­дить об этническом самосознании восточных славян в границах держав Ягеллонов, а затем – в Речи Посполитой. Однако следует учесть, что в польском обществе не существовало какой-либо самостоятель­ной традиции об этнических отношениях в Восточной Европе, и пред­ставления соответствующих авторов так или иначе должны были ос­новываться на воззрениях почерпнутых из восточнославянской сре­ды. К этому следует добавить, что представители польской элиты ни­как не были заинтересованы в том, чтобы подчеркивать единство во­сточных славян (и тем самым, хотя бы косвенно, признавать справед­ливость притязаний московских государей на древнерусское наслед­ство). Тем самым есть определенные основания искать в приведен­ных высказываниях польских писателей отражение воззрений, ха­рактерных для самой восточнославянской среды. Во всяком случае, знакомство с этой традицией заставляет предостерегать против пре­увеличения глубины того взаимного отчуждения, которое возникало между восточными славянами России и Речи Посполитой на почве прежде всего различий в характере общественного строя. Эти замеча­ния имеют в виду прежде всего западную часть восточного славян­ства. Что касается восточной части – жителей Московии, то здесь сохранению представления о единстве восточных славян содейство­вала и мощная историческая традиция (как письменная, так и народ­ная, фольклорная) и политические факторы (борьба московских пра­вителей за «собирание русских земель»).

Изучение памятников исторической традиции, создававшихся в Речи Посполитой эпохи Возрождения, позволяет выделить последнюю четверть XVI в. как время, когда осознание различий привело к пере­менам в характере этнического самосознания восточных славян на территории Речи Посполитой.

Почти одновременно с окончанием работы А. Гвоньипи над «Опи­санием» в 1578 г. завершил работу над первой редакцией своей «Хро­ники» Матвей Стрыйковский, польский шляхтич, в прошлом также офицер в Витебске, нашедший приют при дворе Слуцких князей. В его труде читаем рассказ о четырех братьях: Лехе, Чехе, Русе и Мос­кве (самом младшем). Рус земли, полученные от отца, назвал Русью, а Москва стал основателем особого государства и основал в нем столи­цу, которой дал свое имя (18). Появление под пером хрониста подобной генеалогической легенды, как представляется, достаточно ясно гово­рит о появлении в Речи Посполитой представления о «московитах» и «русских», как о двух разных народах. Легенда собственно и должна была служить историческим обоснованием такого представления. В 70-х гг. XVI в. оно явно лишь зарождалось. В иных местах своего труда Стрыйковский, следуя традиции, называет Ростов и Рязань «рус­скими» городами, говорит о подчинении Иваном III «русских» княжеств и о том, что сам Иван III был самым счастливым из «русских монархов» (19).

Позднее достаточно определенные следы представления о «московитах» и «русских» как двух разных народах прослеживаются в памятниках полемической литературы, возникших после заключения Брестской унии 1596 г. Хорошо известны, например, отзывы Ипатия Потия об отрицательных качествах «московского народа» (20). В таком известном униатском памфлете начала 20-х гг. как «Sowita wina», обращая внимание на то, что по одному из спорных вопросов совпадают мнения «Русских» и «Московских» хроник, автор констатировал, что то мнение, видимо, соответствует истине, так как здесь соглашаются между собой «pisarze dwoch nacyi z soba wiec nezgodnych i z dawna» (21). Так­им образом, в представлении униатского автора «русские» и «московиты» – два разных порода, давно живущих в несогласии между собой.

Еще более показательно, что представление о «русских» и «московитах» как двух разных народах обнаруживается и в сочинениях православных авторов. Так, например, у Ивана Вишенского читаем «кождыи отменным своим голосом зовомыи язык, а меновите греци, арапи, северани, серби, болгаре, словяне, Москва и наша Русь» (22). Здесь «Москва» кок особый «язык» – народ определенно отделена от «нашей Руси». То же видим и в перечне «варварских» народов, поме­щенном в «Обороне верификации» Мелетия Смотрицкого: «Czeskie, Polskie, Ruskie, Moskiewskie» (23).

О важных изменениях этнического самосознания восточных славян, идущих в этом направлении, говорит и появление в текстах конца XVI – первой половины XVII в. таких словосочетаний, как «Малая Россия» и «Великая Россия». Истории появления в источниках термина «Малая Русь» и изменения его значений с течением времени недавно освятил особое внимание украинский исследователь П. П. Толочко (24). Как справедливо отметил этот исследователь, термин «Малая Русь» появился впервые в византийских документах начала XVI в., где он обозначал территорию Галицкой митрополии, выделенной из состава общерусской митрополии Киевской. Эта «Малая Русь» практически совпадала с территорией Галицко-Волынского княжества. Затем в течение длительного времени этот термин в источниках не встречается и снова появляется лишь в конце XVI в. в сочинениях Ивана Вишенского (25). Как верно отметил П. П. Толочко, этот термин в первой половине XVII в. стал использоваться не только в литературных сочинениях, но и в сфере межгосударственных и церковных отношений (26). Так, перемышльский епископ Исайя Копинский в грамоте патриарху Филарету от 4 декабря 1622 г. представлял себя, как «ексарха Малой России» (27).

По мнению П. П. Толочко в первой половине XVII в. это назва­ние относилось «до всієї колишньої Південної Руси» (28). Иное мнение о значении этого названия в первой половине XVII в. высказал в свое время М. С. Грушевский. По его мнению, в конце XVI – середине XVII в. это название означало «всі українські й білоруські землі» (29). Главным аргументом для М. С. Грушевского стал характер исполь­зования этого названия в сфере межгосударственных отношений. Как отметил исследователь, киевский митрополит Петр Могила в своих сношениях с Россией постоянно выступал с титулом митрополита «киевского, галицкого и всея Малыя России» (30). Очевидно, что в этих документах «Малая Россия» – это обозначение территории киевс­кой митрополии, этническая территория восточных славян в грани­цах Речи Посполитой. Когда в 1621 г., отъезжая из Киева, иерусалим­ский патриарх Феофан посылал свое благословение «всем благочестивым християном в Малой России» (21), то он, конечно, также имел в виду всех православных киевской митрополии, а не какую-то одну их часть. К сказанному следует добавить, что и в сочинениях православ­ных авторов конца XVI – первой половины XVII в. название «Малая Русь» употреблялось именно в том широком значении, какое устано­вил для него на основании иных данных М. С. Грушевский. Так, в одном из своих посланий Иван Вишенский обращался к «християном Малое Росии братству Львовскому и Виленскому» (32). Говоря о разделении ранее единой общерусской митрополии в середине XV в., Захарий Копыстенский отмечал в «Палинодии», что с этого времени «Россия Малая теж, то есть Киев и Литва, также себе иного обрали» (33). В обоих указанных случаях писатели явно имели в виду отнюдь не только жителей Южной Руси.

Почти одновременно в восточнославянских текстах, возникших на почве Речи Посполитой, появилось и название «Великая Россия» для обозначения Русского государства и его населения. Как справед­ливо отметил П. П. Толочко (34), это название в указанном значении встречается уже в одном из сочинений Ивана Вишенского (35). Затем название встречается в сочинении 1603 г. «Вопросы и ответы право­славного с папежником» (36). В декабре 1622 г. Исайя Копинский обра­щался к Филарету Никитичу, как к «преосвященному патриарху Ве­ликой и Малой России и до последних Великого Океана» (37), очевидно, признавая тем самым право Филарета на духовное руководство пра­вославными и на территории России, и на территории Речи Посполи­той. Оба названия – «Великая Россия» и «Малая Россия» – широ­ко использовал в установившемся в первой половине XVII в. значении Захарий Копыстенский в «Палинодии» (38). Тогда же в написан­ном П. Берындой послесловии в «Постной триоди» 1627 г. появился и термин – «великороссии» для обозначения живущего в «Великой России» народа (39). Распространение этих названий также есть все ос­нования рассматривать, как одно из существенных проявлений представлений о том, что восточные славяне на территории России и на территории Речи Посполитой представляют собой два разных обще­ства и два разных народа.

Все эти свидетельства отражают перемены в самосознании вос­точных славян на территории Речи Посполитой, однако, как увидим далее, в источниках первой половины XVII в. можно обнаружить оче­видные следы аналогичных процессов и на почве Московской Руси.

Важной особенностью этнических представлений восточных сла­вян в первой половине XVII в., как верно отметил Л. В. Соловьев (40), было то, что два народа, живущие в «Малой* и «Великой» России, воспринимались как две тесно связанные между собой части некоего общего целого. Это особенно сильно и заметно проявляется в произве­дениях православных авторов. Так, в протестации 1621 г. епископы киевской митрополии во главе с митрополитом Иовом Борецким заявляли, что с Москвой православных в Речи Посиолитой объединя­ет не только общая вера, но и «jeden rodzaj, jezyk, obyczaje» (41). Представ­ление о тесной связи двух народов получило яркое отражение в грамоте Иова Борецкого царю Михаилу от 24 августа 1624 г. (42) Отноше­ния двух народов были уподоблены в ней отношениям библейского Иосифа и его «единоутробного» брата Вениамина. В последних сло­вах грамоты содержалась просьба о помощи «российского ти племени одноутробных людем державы ти и твоему самому царскому величе­ству». Захария Копыстенский, одним из первых широко использо­вавший названия «Великая» и «Малая» Россия, рассматривал росов, живущих в этих странах, как две части «Яфето-Росского поколенья» (43). В этой связи заслуживает быть отмеченным и свидетельство Густынской летописи, что славяне, расселившиеся на территории Восточной Европы «различно презывахуся... яко же и ныне Москва, Белая Русь, Волынь, Подолля, Украина, Подгоря и проч. Но обаче аще и различие есть во именовании волостям, но вестно есть всем, яко все единокров­ны и единораслны, сем бо суть и ныне все общеединым именем Русь нарицаются» (44). В такую совокупность воззрений хорошо вписывает­ся и известные слова Богдана Хмельницкого, обращенные к русскому посланцу Г. Унковскому: «от Владимера святого крещения одна наша благочестивая христианская вера с Московским государством и имели одну власть, а отлучили нас неправдою и насилием лукавые ляхи» (45).

Для выяснения полной картины воззрений восточнославянского общества в Речи Посполитой на восточных славян, живущих в Московии, более показательными представляются свидетельства, исходящие от иерархов униатской церкви. Очень интересный материал по этому вопросу содержится в двух записках митрополита Иосифа Рутского, направленных в Рим в 20-х гг. XVII в. (46) В этих записках Рутский разъяс­нял своим римским патронам, что «Russia» – это не только Волынь, Подолия и другие восточнославянские земли Речи Посполитой, но и «ipsum Imperium Moscovitum», и в прошлом вся эта Русь подчинялась киевскому митрополиту. Жители Московии называют русских из Речи Посполитой «своими братьями». Литературный язык у них совер­шенно одинаков, а разговорный отличается, как язык жителей Рима от языка жителей Бергамо. Таким образом, и для взглядов униатской среды было характерно представление о близком родстве двух частей восточных славян и что обе они являются частями одного целого – Руси.

Подводя итоги, можно констатировать, что процесс этнической дифференциации между восточными славянами в Речи Посполитой и в России в конце XVI – первой половине XVII в. зашел достаточно глубоко, но было еще далеко до его окончательного завершения, пред­ставления о единстве всех восточных славян, как особой этнической общности продолжали занимать значительное место (47).

Неудивительно, что вхождение территорий созданного в резуль­тате народно-освободительной войны на восточнославянских землях Речи Посполитой гетманства в состав Русского государства (после решений Переяславской рады 1654 г.) было воспринято обеими сто­ронами как восстановление прежнего единства, как воссоединение отдельных частей Руси, ранее разделенных политическими граница­ми. Мотив восстановления прежнего единства, существовавшего не­когда во времена Владимира, достаточно ясно звучал в посланиях и речах представителей обеих сторон, относившихся ко времени пере­хода гетманства под власть царя Алексея Михайловича. В речи при вручении Богдану Хмельницкому царского знамени русский посол говорил о промысле божьем, направившем ход событий так, чтобы «якоже во времена благоверного царя Владимира и прочих его на­следников бысть тако, через ваше тщание соединити» (48). Тогда же он говорил, что царь принимает под свою власть Киев, «царского своего орла некогда гнездо сущий» (49). О возвращении времен Владимира го­ворили в беседе с послом Выговский и Хмельницкий (50). В своем по­слании царю в июне 1654 г. игумен Михайловского монастыря в Киеве Феодосии Васильевич писал: «Воздвигнул в нынешнее радостное лето от многих лет усопшаго великого равноапостольнаго князя российскаго святаго Владимира ... возвел погребенную российского рода честь и славу» (51). Нежинский протопоп Максим Филимонович в речи перед царем 27 сентября 1654 г. также восхвалял божий промысел, кото­рый побудил царя «дабы расточенных сынов русских злохитрием лятцким воедино собрал, разделенных составов тело русского велико­го княжения совокупил, ... дабы преславное имя русское в Малорос­сии уничтоженно и гноищем насилствования ляцкого погребенное воскресил и в первое достояние привел» (52). Даже такой противник переяславских решений, как митрополит Сильвестр Косов, встречая в Киеве русских послов, заявил: «вашим пришествием обновитца, яко орлу, юность наследия благочестивых великих князей руских» (53).

Все эти высказывания, отражавшие официальную, общеприня­тую точку зрения на происшедшие события, показывают, что в сере­дине XVII в. представление о единстве всех восточных славян, не­смотря на сознание существования серьезных различий между «Великой» и «Малой» Россией, продолжало занимать видное место в их общественном сознании.

Ирония истории состояла в том, что в то время, когда политичес­кие события способствовали оживлению этого традиционного пред­ставления, перемены, связанные с установлением в гетманстве особого казацкого строя, привели к тому, что различия между общественным строем этого политического образования и общественным строем Русского государства оказались еще более глубокими и значительны­ми, чем различия между общественным строем России и Речи Посполитой. В итоге в ближайшие десятилетия после Переяславской рады представление о единстве восточных славян должно было подвергнуться суровому испытанию в условиях контактов в границах одного государства представителей двух восточнославянских обществ, очень различных по своей социальной структуре, обладавших к сере­дине XVII в. разными культурно-историческими традициями, сложив­шимися за предшествующие столетия раздельного существования.

Десятки разнообразных источников XV-XVI вв. свидетельствуют о том, что восточные славяне в границах держав Ягеллонов, а затем Речи Посполитой считали себя единой этнической общностью – «рус­ским» народом, называли себя «русскими» или «русинами», а свой язык «русской мовой» (54).

Для целого ряда исследователей конец XVI – первая половина XVII в. представляется как период уже заметной этнической диффе­ренциации между предками украинцев и белорусов. Как одно из важ­ных проявлений такой дифференциации исследователи оценивают появление и распространение в этот период названий «Малая» и «Бе­лая» Россия для обозначения этнической территории украинцев и белорусов. Ошибочность такой трактовки знамени» названия «Малая Россия» применительно к первой половине XVII в. была показана выше. Более сложная картина вырисовывается при изучении источ­ников, содержащих упоминания названия «Белая Русь» и производ­ных от него.

Сравнительно недавно один из исследователей истории средне­вековой Белоруссии на Западе достаточно категорично заявил, что этот термин в XVI и первой половине XVII в. «зусім ня быу пашыраны у нашом народзе» и встречается в этот период преимущественно в источниках московского (великорусского) происхождения (55). По от­ношению к первой половине XVII в. с этим определенно нельзя со­гласиться. Действительно, как выяснил в обстоятельном исследова­нии А. В. Соловьев, в источниках XVI в. «Белой Русью» обычно называ­ли Русское государство (Московию) (56). Так обстоит дело еще и в «Описа­нии Европейской Сарматии» А. Гваньини. Москва для него – «caput et metropolia totius Russiae albae» (57). Однако, как установил А. В. Соловьев, в польском переводе этого сочинения, датированном 1611 г., упомина­ется Белая Русь, находящаяся «okolo Kiewa, Mozera, Mscislawia, Witebska, Orszy, Plocka, Smolenska i ziemi Siewierskiej» (58). Как одна из областей Речи Посполитой, где происходит борьба между униатами и православны­ми, «Белая Русь» постоянно упоминается в полемических сочинени­ях 20-х гг. XVII в. (59) Границы территории, которая определялась этим названием, позволяет наиболее точно установить анализ так называе­мой «Суппликации» – обращения православных к сейму 1623 г., в котором помещен большой перечень городов в разных частях Речи Посполитой, где православные подвергались преследованиям (60). Как находящиеся «на Белой Руси», в документе названы города Полоцк, Витебск, Могилев, Орша и Мстиславль (61). Такие города, как Слоним, Брест, Кобрин, Минск, Новогрудок, Гродно, определены как находящиеся в Литве. Пинск и Мозырь – на Полесье, Кричев и Гомель «на Пони­зовье», Бельск и Драгичин «на Подляшье». Очевидно, что названием «Белая Русь» обозначалась в то время лишь территория современной Восточной Белоруссии, и само это название было областным, употреб­лявшимся в одном ряду с такими названиями, как «Волынь», «Подолия», «Полесье». Отметив такие особенности использования этого на­звания, современные белорусские этнографы пришли, как представля­ется, к правильному выводу, что этот термин первоначально вовсе не был названием страны, заселенной особым восточнославянским этносом (62). В дальнейшем, однако, по их мнению, это название стало на­сыщаться этническим содержанием. В этой связи отмечается появ­ление в источниках наряду с названием «Белая Русь» термина «белорусцы» таких выражений, как «белорусский язык» и «белорусская вера» (63).

Однако, если термин «Белая Русь» как обозначение части этни­ческой территории будущей Белоруссии встречается в источниках, возникших на территории Речи Посполитой, то термин «белорусцы» для первой половины XVII в. известен исключительно по докумен­там из архивов московских приказов. Уже это обстоятельство не позволяет ставить оба эти термина в прямую и непосредственную связь друг с другом.

Уже А. Потебня, анализируя русские документы 20-х гг. XVII в., где содержались упоминания о «белорусцах», установил, что наряду с жителями современной Белоруссии этим термином в них неоднок­ратно обозначаются жители современной Украины: «свезли, де, его в Киевской повет, жил у белорусца», «родина, де, ся в Белой Руси в Хвастове» и др. (64). Обращение к неопубликованным архивным мате­риалам позволяет значительно увеличить количество таких приме­ров, Из них наиболее выразительны те, где Киев определяется как город, где живут «белорусцы»: «а в Киеве, де, только у белорусцов служба в Печерском монастыре», «а веры де, крестьянские в Киеве и по иным городом, где живут белорусцы, ещо не отымают» (65). Из этого следует со всей определенностью, что никакой связи между терми­ном «Белая Русь», о котором речь была выше, и термином «белорус­цы» русских источников не прослеживается.

Попытка определить значение термина «белорусцы» была пред­принята М. С. Грушевским, который пришел к выводу, что в русских источниках этим термином определяли восточнославянское населе­ние Речи Посполитой (66). Такой вывод исследователя находит прямое подтверждение в одном из самых ранних текстов, содержащих упо­минание этого термина, – решениях церковного собора 1620 г. («Указ, како изыскивати и о самех белорусцех») (67), где этот термин явно обо­значает всю совокупность восточных славян, живущих в Речи Поспо­литой. В том же значении употребляется этот термин и в середине XVII в. в сообщениях русского гонца Г. Кунакова о ситуации, сложившейся в Речи Посполитой после восстания Б. Хмельницкого (июль 1649 г.): «А белорусцы, де, государь, всякие черные люди всех городов и уездов, которые за казаками, стоят против поляков с казаки заодно, а которые, де, государь, белорусцы в литовских городех поветныи люди, и те, де, неволею слушают Литвы» (68). Здесь, как видим, «белорусцами» названы и жители тех земель Украины, которые оказались под влас­тью казаков, и жители восточнославянских территорий в составе Ве­ликого княжества Литовского. В соответствии с этим и название «Белая Русь» великорусских источников первой половины XVII в., как отметил также М. С. Грушевский, означает совсем не то, что то же название в источниках, возникших на почве Речи Посполитой. «Белая Русь» – здесь означает совокупность восточнославянских зе­мель в составе Речи Посполитой. Именно в таком контексте следует понимать высказывание Богдана Хмельницкого в его беседе с Г. Унковским весной 1649 г. (в редакции, приданной им русским дипло­матом), что ему «бог повелел над Войском Запорожским и над Белой Русью в войне сей начальником быти» и что ему нужен такой мир с Речью Посполитой, чтобы «уступили бы мне и войску Запорожскому всей Белой Руси по тем границам, как владели благочестивые вели­кие князи» (69). В этом смысле следует понимать и часто встречающе­еся в великорусских источниках выражение «белорусская вера». Уже на самых ранних свидетельств, в которых это выражение содержится, очевидно, что «белорусская вера» – это вера запорожских казаков, готовых отстаивать ее всеми силами (70).

Появление в русских источниках первой половины XVII в. та­ких терминов как «Белая Русь», «белорусцы», «белорусская вера» для обозначения территории, занимаемой восточными славянами в Речи Посполитой, проживающего на этих территориях населения, его веры, как представляется, являются важным свидетельством того, что и на русской стороне постепенно (возможно, отчасти стихийно) стали отда­вать себе отчет в том, что восточные славяне на территории Речи По­сполитой представляют особую общность, отличную от русского (ве­ликорусского) народа (71). И в этом смысле анализ содержания всех этих выражений дополнительно подкрепляет сформулированный выше вывод о том, что в первой половине XVII в. постепенно укореняется представление о восточных славянах в России и Речи Посполитой, как двух особых, хотя и близко родственных народах. Однако ни о каких процессах этнической дифференциации в среде восточных сла­вян на территории Речи Посполитой появление этих терминов в рус­ских источниках свидетельствовать не может. В свете сказанного нет никаких оснований считать название «Белая Русь» в источниках, воз­никших на территории Речи Посполитой, чем-либо большим, чем «областным» названием. Таким образом, в нашем распоряжении, по суще­ству, нет каких-либо очевидных свидетельств серьезной этнической диф­ференциации в среде восточных славян на почве Речи Посполитой.

Тем самым есть самые серьезные основания ставить вопрос о том, что усиление этнического самосознания восточнославянского населения Речи Посполитой, очевидно нашедшее свое выражение, в частности, в памятниках, возникших в ходе борьбы вокруг Брестской унии 1596 г., было усилением сознания принадлежности к единой этнической общности – «русскому» народу на территории Речи Посполитой. Соответственно и целью освободительного движения и, в частности, организаторов казацких восстаний было освобождение от власти «ляхов» всего этого «русского» народа, и лишь в силу конк­ретно-исторических условий и эти восстания, и возникшее в середине XVII в. новое политическое образование – гетманство оказались ог­раничены рамками земель Восточной Украины.

Создание на этих территориях нового государства со своеобраз­ным общественным строем, в ряде отношений резко отличным от того, который сохранился на других восточнославянских землях Речи Посполитой, и стало, как представляется, толчком к развитию про­цессов этнической дифференциации на почве ранее единого «русско­го» народа. Развитие этого процесса нашло свое выражение, в честно­сти, в переосмыслении содержания ряда традиционных терминов. Так, термин «Малая Россия», обозначавший в первой половине XVII в. всю совокупность восточнославянских земель Речи Посполитой, во второй половине XVII в. становится названием казацкой державы, а название «Белая Русь» устойчиво закрепляется за восточнославянс­кими землями в составе Великого княжества Литовского (в сочине­ниях как русских, так и польских авторов) (72). Тем самым во второй половине XVII в. оба эти названия стали употребляться как равнове­ликие обозначения разных регионов восточнославянской этнической территории.

Сложившаяся к 60-м гг. XVII в. совокупность названий отдель­ных регионов восточнославянского мира получила, как известно, чет­кое выражение в написанном в эти годы беглым подьячим Посоль­ского приказа Григорием Котошихиным по заказу шведских влас­тей описании России. Говоря о принятии Алексеем Михайловичем но­вого титула «всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержец» Котошихин отметил, что это произошло «как учинились в вечном поддан­стве Малая Россия, войско Запорожское, Великою Россиею прозвано Московское государство, Белая Россия – белорусцы, которые живут около Смоленска и Полотцка и в ынных городех» (73). В этой цитате обращает на себя внимание прямое отождествление Малой России с Запорожским войском, что еще раз разъясняет характер различия между «Малой Рос­сией» и «Белой Русью», как между областью казацких порядков и обла­стью, в которой таких порядков не было. Исторические пути развития отдельных частей восточных славян на территории Речи Посполитой расходились так же, как разошлись некогда пути развития восточ­ных славян на территории России и Речи Посполитой. Тем самым и здесь с середины XVII в. закладывались предпосылки для разделе­ния ранее единого «русского народа» на несколько этнических общностей.

Литература

1. Седов В. В. К происхождению белорусов (Проблема балтского субстрата в этногенезе белорусов) // Советская этнография, 1967, № 2; Его же. Еще раз о происхождении белорусов // Советская этнография, 1969, № 1; Его же. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья // Материалы и исследования по археоло­гии СССР. Вып. 163, М., 1970.

2. См. вполне логичное при рассмотрении вопроса в такой плоскости утверждение, что «национальная дифференциация восточных славян... возникла уже в VII и VIII веках» (Chirovsky N. F. An introduction to Russian history. New York, 1967. P. 15).

3. Пилипенко М. Ф. Возникновение Белоруссии, Новая концепция, Минск, 1991. С. 31 и Сл. 114 и Сл.

4. Хорошо известные различия погребальной обрядности заставляют ставить вопрос и о заметных различиях в духовной культуре разных частей восточнос­лавянского мира.

5. См. в особенности соображения А.А. Зализняка об отсутствии общей язы­ковой основы у восточнославянских диалектов – Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995. С. 45-46, 134-135.

6. См., например, Ісаєвич Я. Д. Проблема походження українського народу: історіографічний і політичний аспект // Ісаєвич Я. Д. Україна давня і нова. Народ, релігія, культура. Львів, 1996. С. 34-36.

7. См. подробнее об этом Флоря Б. Н. Формирование чешской раннефеодальной государственности и судьбы самосознания славянских племен Чешской долины // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 120-123.

8. Памятники русского права. Вып. 2, М., 1953. С. 58 и Сл. С. 63.

9. Acta Tomiciana. Т. ІІІ. Posnaniae, 1853. S. 10 i n.

10. Jost Ludwik Decjus z Ksegia o czasach krоla Zygmunta. Warszawa, I960. S. 85.

11. Acta Tomiciana. T. III. S. 178. Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. М., 1936. С. 116.

12. Обширный материал о проявлениях такого патриотизма собран в недавно вышедшей книге М. М. Крома (Кром М. М. Меж Русью и Литвой. М., 1956).

13. Меховский М. Трактат... С. 192.

14. Использован польский перевод 1611 г. Kromer М. Kronіka polska, Sanok, 1857. S. 29-30.

15. Czubek J. Pisma polityczne z czasоw pierwszego bezkrolewia. Krakow, 1906. S. 365.

16. Ibid. S. 52.

17. Gwagnin A. Sarmatiae Europae Descriptio. Spirae, 1581. F. 39 V. 78, 83 (жители Бело­зерской земли ранее говорили на особом языке, но теперь «fere omnes Ruthenice loquintur») 92 v.

18. М. О poczajkach wywodach i dzielnosciach sprawach rycerskich i domowych slawnego narodu litewskiego zemoydzkiego i ruskiego. Warszawa, 1978. S. 151.

19. Stryjkowski M. Op. cit. S. 182,529,276.

20. «Бo a хто ж не ведает, як великое грубиянство, упор и забобоны есть в народе московском» – Русская историческая библиотека (далее РИБ). Т. 19. СПб., 1903. Стб. 1017.

21. Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 7. Киев, 1892. С. 452.

22. Иван Вишенский. Сочинения. М.-Л., 1955. С. 58.

23. Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 7. С. 411.

24. Толочко П. П. Русь – Мала Русь – руський народ у другій половині ХІІІ.– XVII ст. // Київська старовина, 1993. № 3.

25. Толочко П. П. Указ. соч. С. 7. Иван Вишенский. Сочинения... С. 7, 39, 178.

26. Толочко П. П. Указ. соч. С. 8.

27. Воссоединение Украины с Россией (далее – Воссоединение...) Докумен­ты и материалы. Т. 1. М., 1954. № 15.

28. Толочко П. П. Указ соч. С. 7-8.

29. Грушевський М. С. Велика, Мала i Била Русь. // Украинський світ, 1992. .№ 2. С. 30 (переиздание работы 1917 г.).

30. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. 3. СПб., 1861. № 18, 60, 66, 74. Эту же титулатуру использовал и его преемник Сильвестр Косов (Там же № 261). Как митрополит «Малой России» Петр Могила выступа­ет и в подписи на грамоте константинопольского патриарха Парфения с осужде­нием «Исповедания» Кирилла Лукариса – Макарий (Булгаков) История рус­ской церкви. Т. 11. М., 1881. С. 577.

31. Максимович М. А. Собрание сочинений. Т. 2. Киев, 1877. С. 308.

32. Иван Вишенский. Сочинения... С. 139.

33. РИБ. Т. 4. СПб., 1878. Стб. 1030.

34. Толочко П. П. Указ. соч. С. 6.

35. Иван Вишенский. Сочинения... С. 192.

36. РИБ. Т. 7. СПб., 1882. Стб. 9.

37. Воссоединение... Т. 1. № 15.

38. РИБ, Т. 4. Стб. 811, 849,863, 1030, 1110, 1158 (тот же титул Филарета).

39. Оправдываясь в том, что он перевел текст Синаксаря на «простой», народ­ный язык П. Берында писал: «сему, а не пререкуете великороссии, болгари и сърби и прочий подобнии нам в православии» – Титов Ф. I. Матеріяли до істории книжноі справи на Украіні в XVI-XVII вв. Киів, 1924. С. 179.

40. Соловьев А. В. Великая, Малая и Белая Русь // Вопросы истории, 1947. № 6.

41. Жукович П. Н. Протестация Иова Борецкого и других западно-русских иерархов, сост. 28 апреля 1621 г. // Статьи по славяноведению. Т. ІІІ. СПб., 1910. С. 143.

42. Воссоединение...Т. 1. № 22.

43. РИБ. Т. 4. Стб. 1110. См. также Толочко П. П. Указ. соч. С. 7. Следует отметить, что в перечне «православных» народов, помещенном в предисловии Захарии Копыстенского к Беседам Иоанна Златоуста на Деяния Апостольские в издании 1623 г., «Иафетово племя Россове» выступает как единый народ, – Тітов Ф. I. Матеріяли... С. 102.

44. Полное собрание русских летописей. Т. II. СПб., 1843. С. 236.

45. Воссоединение... Т. II. М., 1954. С. 152.

46. Epistolae Josephi Velamin Rutskyj metropolitae kiovensis catholicі (1613-1637). Romae, 1956, N 58, S. 112. Шмурло Е. Ф. Римская курия на православном Востоке в 1609-1664 гг. Прага, 1928. Прил. № 2(13). С. 27.

47. Ср. соображения П. П. Толочко. Указ. соч. С. 13.

48. Воссоединение... Т. ІІІ, M., 1954. С. 467.

49. Там же. С. 468.

50. Там же. С. 460: «милость де, божия над нами, яко же древле при великом князи Владимире».

51. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. 10. СПб., 1878. Стб. 723.

52. Там же. Т. 14. СПб., 1889. С. 175.

53. Воссоединение... Т. III. С. 478.

54. Богатый материал на эту тему собран в цитировавшейся неоднократно статье П. П. Толочко (Указ. соч. С. 9-11). Автор последовательно говорит об использовании этих терминов населением Южной Руси, но даже среди приведенных им свидетельств имеются такие, как Протестация 1621 г. или акт из­брания Петра Могилы киевским митрополитом, которые совершенно явно име­ют в виду все восточнославянское населения Речи Посполитой и количество таких примеров легко умножить. В равной мере и приведенные П. П. Толочко свидетельства иностранцев (С. Герберштейна, А. Гваньини и др.) относятся ко всему восточнославянскому населению Речи Посполитой.

55. Урбан П. У сьвятле гістарычных фактау. Мюнхен-Нью Эорк, 1972. С. 66-67.

56. Soloviev А. V. Weiss, Schwartz und Rotreussen // Soloviev A. V. Byzance et la formation de t'etat russe. London, 1979, P. 16-20.

57. Gwagnin A. Sarmatiae Europae descriptio... F. 78 V.

58. Цит по: Soloviev A. V. Op. cit. P. 23.

59. Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 7. С. 459, 527. Ч. 1. Т. 8. Вып. 1. Киев, 1914. С. 601.

60. Документы, объясняющие историю западно-русского края и его отноше­ние к России и Польше, СПб., 1865. С. 292.

61. Эти же города называет «местами белорусскими» в своей «Палинодии» Захарий Копыстенский – РИБ. Т. 4. Стб. 1065.

62. Чаквин И. В. Терешкович П. В. Из истории становления национального самосознания белорусов (XIV – начало XX в.) – Советская этнография. 1990. № 6. С. 44.

63. Там же. Как явное недоразумение, следует расценить рассуждения М. Ф. Пилипенко о значениях термина «белорусцы» в XIII-XIV вв. (Пилипенко М. Ф. Указ. соч. С. 107). В источниках XIII-XIV вв. этот термин вообще не встре­чается.

64. Потебня А. А. Этимологические заметки // Живая старина. Вып. 3. СПб, 1891. С. 118-119.

65. Российский государственный архив древних актов в Москве (далее – РГАДА). Ф. 210. Разрядный приказ. Приказной стол. Стб. 40. Л. 239. (1631 г.) Белградский стол. Стб. 64. Л. 139 (1636 г.).

66. Грушевский М. С. Велика, Мала i Біла Русь.... С. 31.

67. Опаріна Т. Сприняття yнії в Pocciї XVII ст. Держава, суспільство i Церква в Україні у XVII ст. Львів, 1996. С. 140-141.

68. Воссоединение... Т. II. № 95. С. 216.

69. Воссоединение... Т. II. № 59. С. 152. Ср. слова, сказанные Хмельницким в начале 1649 г. на переговорах с комиссарами Речи Посполитой «wybiju z lackoi newolej narod wes ruski» (Воссоединение... Т. П. № 47. С. 107),

70. РГАДА, Ф. 210. Приказной стол. Стб. 3. «А запорозские де, черкасы посы­лали на сойм х королю, чтоб их белоруские веры король не велел нарушать» (1623 г.).

71. В этом же ряду следует отметить и появление в русских документах, начиная с 30-х гг. XVII в. термина «хохлачи» первоначально для обозначения запорожских казаков (РГАДА. Ф. 210. Белгородский стол. Стб. 64, Л. 46 – наиболее раннее упоминание).

72. О переосмыслении значения терминов «Малая» и «Белая» Русь в москов­ской среде в связи с событиями сер. 50-х гг. XVII в. см. Грушевський М. С. Велика, Мала i Біла Русь... О значениях термина «Белая Русь» в польскоязычных текстах середины второй половины XVII в. см. Soloviev А. V. Weiss, Schwartz und Rotreussen... P 24-25. Пилипенко М. Ф. Возникновение Белоруссии... С. 105-106.–

73. Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906. С. 126.

Материалы конференции «Россия-Украина: история взаимоотношений», Москва, 1997 г., стр. 9-27.

© 2008, Zarusskiy.Org

Реклама

Александр Ефремов и «пожизненное» комиссарство мутировавшего марксиста Путина

Русская Зарубежная Церковь призвала вынести мумию марксиста из зиккурата

Русская былина «Илья Муромец и Жидовин»

Когда мумия марксиста из зиккурата заявит о своем участии в «выборах» генерального комиссара еврейско-путинской комиссарии?

Архиепископ Северодонецкий и Старобельский Никодим встретился с детьми полицейских

Среди евреев рейтинг Путина – 100%?

Минск возвращает Украину на Русь

Санкции против России легко отменить пикетами «Проеврей Обама, забери своего проеврея Путина!»

Александр Ефремов и чемпионат Запада Новороссии и Малороссии по футболу

Еврейско-путинская комиссария побаивается донецкого предпринимателя Рината Ахметова?

Наш опрос
Как Вы считаете, похож ли мутировавший марксист Путин на мутироввшего марксиста Горбачева?
Да, очень похож, как похожа одна капля воды на другую
Может пока и не очень похож, но не исключено, что нынешняя власть США во главе с Трампом попытается сделать все, чтобы был очень похож
Реклама
 
Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции сайта
Перепечатка материалов приветствуется со ссылкой на «Zarusskiy.Org»
Рейтинг@Mail.ru bigmir)net TOP 100
Rambler's Top100