Этнополитическая терминология в XIV-XVI веках

В течение XIV-XVI веков население украинских земель считало себя «русским» («русью», «русинами»), а сам термин «Русь», окончательно утративший свое первичное, узкое значение, выступал как название всего восточнославянского ареала. Впрочем, сложные политические и этнокультурные процессы очерченного периода не могли не обозначиться на целостности этого понятия, в пределах которого стали выделять «Малую», «Великую», «Красную», «Белую» и «Черную» Русь.

«Малорусская» традиция является древнейшей на территории Украины. Ее заложили галицко-волынские князья, инициировав создание собственной митрополии в пределах бывшей общерусской (около 1303 г.). Этот феномен был осмыслен византийскими иерархами как выделение из состава «Великой Руси» (в греческой огласке – России), которая охватывала 19 епархий, «Малой Руси», в составе галицкой, холмской, перемышльской, владимиро-волынской, луцкой и туровской епископий (то есть Галиции и Волыни). Вопреки всей эфемерности этого новообразования, внедренная греками терминология прижилась на местной почве, попавши и к светской титулатуре: последний галицко-волынский властитель Юрий-Болеслав II в 30-х гг. XIV ст. именовал себя «князем всей Малой Руси»; «королем Ляхии и Малой Руси» называли польского короля Казимира, который распространил свой политический контроль на значительную часть владений Юрия-Болеслава.

В церковном употреблении границы «Малой Руси», как понятия, не оставались постоянными, поскольку это название распространилось и на созданную около 1317 г. литовскую митрополию с центром в Новогрудке. Итак, как видим, осуществленное в XIV ст. терминологическое деление Руси имело не этническую, а церковно-политическую основу. Если же учитывать то, что константинопольские патриархи то отождествляли «Малую Русь» с Волынью, то относили к ней Киев и Смоленск, становится понятным, что, вводя этот термин в широкое обращение, они далеко не всегда ориентировались в географических реалиях того времени.

К последним нужно, очевидно, отнести деление русских земель на «верхние» и «нижние», известное еще с древнерусских времен (в частности, в Ипатьевской летописи «верхнеземскими» названы Новгород, Смоленск и брянский Карачев). Так, автором антикатолического произведения, написанного по заказу сербского воеводы Стефана Якшича в 1511 г., был Василий Никольский «от Долнее Руси» – очевидно, писарь литовской великокняжеской канцелярии того же имени, уроженец Черниговщины, который в 1508 г. в свите князей Глинских выехал в Россию. Как «Понизовье» упоминается Приднепровье в беспошлинном письме Сигизмунда-Августа (1558 г.). В конце XVI ст. «Нижней Русью» называл Поднепровье И.Верещинский. Этот же термин фигурирует в дорожных заметках Амброджио Контарини (1474 г.); правда, по утверждению венецианца, Киев был расположен вне границ «Нижней Руси», к которой он зачислял, в частности, виданные им Луцк, Житомир и Белгород. Указанный факт, как и некоторые другие средневековые представления о географии украинских земель, еще не нашел свое объяснение. Однако целиком очевидно, что архаическое деление восточнославянских земель на «верхние» и «нижние» обуславливался их пространственными характеристиками, а не этнографической окраской.

Понятно, что в XIV-XVI ст. в пределах восточнославянского ареала происходили сложные процессы этнической дифференциации, которые со временем привели к формированию российской, украинской и белорусской народностей. Специфические языковые признаки каждого из названных этносов прослеживаются с XІV-XV ст., однако в течение продолжительного времени эти диалектные отличия (в комплексе с особенностями духовной и материальной культуры) не осознавались их носителями как национальные. На бытовом уровне фиксировалась региональная («земельная») принадлежность. Параллельно сохранилось представление об «одноплеменности» всех восточных славян. Интересные, хотя и косвенные свидетельства в пользу этого привел московский исследователь Б.Флоря. По наблюдениям научного работника, в польской литературе XVI ст. бытовала мысль, что русины Литвы и Московии имеют одинаковый язык и общую религию, и лишь «жестокая тирания» московских властителей отпугивает православное население Великого Княжества Литовского от перспективы перехода под их политическое руководство; когда же после смерти последнего Ягеллона ( 1572 г.) была выдвинута идея избрания королем Ивана IV, в польской публицистике нашлось место как для предостережений, что русины «тряхнут рогами», получивши «государя своей веры, своего языка и своего народа», так и для утверждений, которые присущи жителям Московии «варварство» не является непреодолимым барьером на пути объединения России с Речью Посполитой – учитывая уже приобретенный поляками опыт «цивилизованности»: «Взгляните, которым был раньше люд литовский и русский, а московский люд – еще та же Русь и то же племя». *

(* Ради справедливости отметим, что, и сама Польша продолжительное время пользовалась репутацией «варварской земли», заселенной простым народом сурового края, «где по замерзшим водам морей пробегает сарматский крестьянин» в поисках янтаря (так в конце XV ст. характеризовал Польшу «немецкий Гораций» Конрад Цельтис). Эта «сарматская» терминология Цельтиса не была случайной, поскольку в Европе со времен раннего средневековья устоялась мысль о славянском мире как о Птолемеевой Европейской Сарматии, которая растянулась от польско-немецких границ до Танаиса (Дона); в ХV-XVI ст. эти представления развили в так называемый сарматизм – сугубо польский росток теории происхождения славянства.)

По мнению Б.Флори, есть все основания усматривать в этих выражениях репродуцирование представлений, характерных для восточнославянской среды того времени, ведь «в польском обществе не существовало какой-то самостоятельной традиции относительно этнических отношений в Восточной Европе...; к тому же, представители польской элиты отнюдь не были заинтересованы в том, чтобы подчеркивать единство восточного славянства (и тем самым, пусть и в косвенной форме, признавать справедливость претензий московских государей на древнерусское наследие)».

Впрочем, политическое, а с середины XV ст. – и церковно-иерархическое отчуждение русских земель, в конце концов, должно были обозначиться на сознании их жителей. Б.Флоря считает, что это состоялось в последней четверти XVI ст., когда появилось генеалогическое «обоснование» представлений о «руси» и «московитах», как о двух разных народах: по утверждению Стрийковского, их якобы заложили братья Рус и Москва. Заслуживает внимания именно «братский» характер их взаимоотношений, который позднее, в 20-х гг. XVII ст., декларировали и такие разные по политической и конфессионной ориентации личности, как Иов Борецкий и Иосиф Рутский. Первый, обращаясь к царю, сравнивал русинов и московитов с библейскими персонажами – «единоутробными» братьями Иосифом и Вениамином; второй в письме к Риму отмечал, что жители Московии считают себя братьями русинов.

Заслуживает внимания терминологическое оформление этого этапа этнической дифференциации восточного славянства. В конце XVI ст. на территориях Речи Посполитой после 200-летнего забвения внезапно возродилось название «Малая Русь (Россия)». В XIV ст. этот термин, по наблюдению Г.Грушевского, «не успел соответственно утвердиться и выкристаллизироваться, а в XV веке и совсем исчез из вида». Его новое появление ученый связал с наличием в титулатуре московских митрополитов (с 1589 г. – патриархов) определения «всей Руси»: «когда киевским митрополитам пришлось завязать отношения с московским правительством, главное ради денежных и других видов помощи из московской сокровищницы», им «неудобно было писать в письмах московскому правительству, употребляя тот титул, который они использовали у себя дома – «митрополит киевский, галицкий и всей Руси». Употребляя дальше во всех других случаях, сей титул, и титулованные так своим правительством, они в письмах московскому правительству начинают себя называть митрополитами «Малой России».

Документом, который начал эту практику, считается письмо Львовского братства царю Федору Иоанновичу с просьбой о предоставлении средств на восстановление Успенской церкви и госпиталя (1592 г.). Через четыре года афонский монах Иван Вишенский обратился с посланием «ко всем православным христианам Малой Руси, народу русскому, литовскому и лядскому». В следующем столетии этот термин получил признание не только в церковных, но и в политических кругах.

Впрочем, было бы ошибкой отождествлять «Малую Русь» XVI-XVII ст. с «Малороссией» XIX ст., поскольку первое понятие охватывало не только украинские, а и белорусские, и, частично, литовские земли* – собственно, территорию киевской митрополии. Это и не удивительно – учитывая церковное происхождение данного термина; однако, в отличие от «Малой Руси» XIV ст., в XVII ст. этот термин приобрел определенное этноисторическое содержание, что и обеспечило ему продолжительную жизнь. «Малой Руси» как макротопониму отвечал переходной тип этноса – белорусско-украинское сообщество. Правда, ее представители, как и раньше, считали себя «русью», «русинами», а не «малороссиянами» или «малороссами»; что более парадоксально – в соседней Московии их с начала XVII ст. называли «белорусами», а их «русский» язык и веру – «белорусской»**. Нельзя не согласиться с Б.Флорей, который, основательно проанализировав этот вопрос, заметил: «Появление в российских источниках первой половины XVII ст. таких терминов как «Белая Русь», «белорусы», «белорусская вера» для обозначения территории, которую занимали в Речи Посполитой восточные славяне, населения, которое жило на этих просторах, его веры, является важным свидетельством того, что и россияне постепенно (возможно, отчасти стихийно) начали осознавать, что восточные славяне на территории Речи Посполитой представляют собой определенную общность, отличную от российского (великорусского) народа». Вместе с тем исследователь подчеркнул, что появление этой терминологии в российском делопроизводстве не дает никаких оснований для утверждения о завершении этнических процессов на русских землях Польши и Литвы, о четком осознании в XVII ст. отличий между украинцами и белорусами.

(* Одно со своих посланий Иван Вишенский адресовал «христианам Малой России – братству Львовскому и Виленскому». Захария Копистенсикий в «Палинодее» писал: «Россия Малая..., то есть Киев и Литва».)

(** Кстати, этот «белорусский язык» (Й.Рутский в письме в Рим называл его не более отличным от языка «московитов», чем диалект жителей Бергамо отличается от того, на котором разговаривают в «вечном городе») казался малопонятным в Московии – грамоты « белорусского письма», которые поступали в местные приказы, там переводили.)

Кстати, окрестив «Белой Русью» восточнославянские регионы Речи Посполитой, россияне обратились к термину, который продолжительное время употреблялся лишь относительно их родины. Относительно Северо-Восточной Руси это название использовалось уже в начале XV ст., выступая как равнозначное с «Великой Русью», его можно встретить как в разных письменных памятниках, так и на картах (в частности, итальянских, где фигурирует «Белая Русь, или Московия»); при этом сами московиты предпочитали называть свою землю «Русью». Однако в начале XVII ст. источники отмечают новое, локальное, значение термина «Белая Русь»: так называли в Речи Посполитой округи Полоцка, Витебска, Орши, Могилева и Мстиславля, то есть современную Восточную Беларусь. Затем, по разные стороны московско-литовской границы в понятие «Белая Русь» вкладывали совсем разное этногеографическое содержание. Это разногласие лишний раз удостоверяет, каким непростым был процесс номинирования новых исторических реалий.

Нетрудно заметить, что, анализируя терминологическое оформление этнокультурных процессов в восточнославянском ареале, мы заведомо забежали немного вперед и вышли за хронологические пределы нашей работы, поскольку логика исследования заставила нас «заглянуть» в первую половину XVII ст., чтобы убедиться: деление восточного славянства того времени было двучленным и политическим. Думаем, это станет предостережением рассмотрение событий ХІV-ХVІ ст. с точки зрения «украинского вопроса»: ведь, проникнувшись этой идеей, даже утверждения Контарини о существовании «Верхней» и «Нижней» Руси можно истолковать как свидетельство существования в XV ст. «двух этноисторических реальностей» – России и Украины (хотя в пределах последней не нашлось места для Киева). К сожалению, и в сугубо научных работах есть место для подобных «реконструкций» – как и для « праведного гнева» в адрес тех, кто отстаивает «проблематичное этноисторическое единство» восточного славянства XV ст., «даже не упоминая» об Украине.

И в самом деле, термин «Украина» фигурирует еще в древнерусской Ипатьевской летописи – впрочем, только в своем «окраинном» значении, которое недвусмысленно демонстрирует его использование в той же летописи относительно территории Польши. Такое его значение хранилось и в более поздние, литовские времена – при этом в государстве с центром в Вильно «украинскими» считались не только Чернигов и Киев, а и Полоцк, и Витебск. Относительно жителей этих «украин» в XV ст. использовался термин «люди украинные (вкраинные)», «украинники» («вкраинники»), главное, когда речь шла о специфических явлениях местной жизни, связанных с их периферийным статусом (пограничные конфликты, татарские «наезды», произвол администрации и т.п.). Так, в 1486 г. Казимир Ягайлович передал Ивану ІІІ: «С твоей земли люди нашим вкраинным, мценянам и любучанам (жителям пооцких городов Мценска и Любутска – авт.), многие шкоды починили в татьбах и в разбоях, и в грабежах»; в 1498 г. великий князь литовский Александр заявлял тому же Ивану III, что его посол Михаил Плещеев в Турцию и Крым на обратной дороге «поехал полем, и многих людей и татар с собой взял, и шел мимо Черкасс, и мимо Канев, и мимо Киев, и вести вкраинникам нашим не хотел никоторое дать в тых татарах; ...сам поехал к Путивлю, а татарове, которые с им ехали, впадши в нашу землю, шкоды немалые нам починили»; в том же году он должен был оправдываться перед Иваном III, что «кривды великие», причиненные россиянам в Мценске, Рыльске, Путивле, Смоленске и Полоцке, произошли без его ведома и теперь он «к тых своих урядников к городок украинных посылает без мешканья и кажет всих тых дел доведатися».

Такая география «украин» не дает возможности интерпретировать литовских «украинников» как украинцев; в неэтнографическом смысле употреблялся этот термин и московской стороной (например, перед началом московско-литовских переговоров 1503 г. Иван ІІІ должен был приказать «своим украинным князьям и наместникам, и волостелям, и всем своим украинникам, чтобы великого князя Александра украинам зацепки (здесь: вреда – авт.) никоторой не совершали»).

Правда, согласно утверждению Г.Грушевского, в XVI ст. слово «украина» перестает «употребляться в общем смысле пограничной земли, специализируется для Среднего Приднепровья и со временем становится не только техническим выражением, но и собственным именем для восточно-южных украинских земель (Приднепровье и Средняя Буковина)». Однако эта тенденция еще недостаточно прослежена в специальной литературе, как и процесс дальнейшей эволюции данного термина. Итак, думаем, достойно внимания наблюдение Г.Боряка, который заметил, что в конце XVI ст. название «Украина» распространилось с традиционных «украинских» воеводств, Киевского и Брацлавского, на другие украинские земли, что и отразилось в сеймовом постановлении 1580 г., в котором упоминается «Украина Русская, Киевская, Волынская, Подольская, Брацлавская». Интересно, что границы Украины одинаково очерченные в сеймовом постановлении 1643 г. (в нем речь идет об «амбарах от границ московских через Украину к Валахии») и в «Описании Украины» Боплана ( 1651 г.)., который понимал под ней несколько провинций Королевства Польского, которые тянутся от границ Московии к границам Трансильвании».

Кстати, в течение продолжительного времени «Украина» не включала в себя Северщину. «Сосуществование» этих историко-географических понятий удостоверяют письменные памятники XVIІ-XVIIІ ст., в частности украинский хронограф согласно списку Л.Боболинского (сообщение о переходе под «защиту и опеку» царя Алексея Михайловича Богдана Хмельницкого «со всем Малороссийским панством (государством – авт.): Севером и Украиною, и целым Запорожьем со всеми казаками»), Могилевская хроника («на Украине за Днепром и на Севере»), летопись Самовидца («многие выходили на Украину на мешкання и в Сивер»; «того же году великая саранча была на Украине и круг Стародуба на Севере»). Вместе с тем Северщина считалась частью «Малой России», что делает наглядным «Казна» И.Галятовского (1676 г.): «в Малой России, на Северу, близко места Чернигова»; «в Малой России, на Северу, есть место, Погар названное». На этих примерах нетрудно убедиться, как непросто взаимодействовали между собой разные макротопонимы в процессе составления новых этноисторических реалий.

Подводя итоги, сделаем несколько замечаний относительно теоретических принципов, которые формировали этническое сознание в XVI ст. Как уже отмечалось, те русины, которые, благодаря европейскому образованию, приобщились к кругу гуманистических и ренессансных идей, лелеяли связанные с Русью античные иллюзии, считая себя потомками скифов, сармат и роксоланов. Осознание превосходства польско-латинских культурных стереотипов расщепляло, или, точнее, иерархиризовало национальное сознание, в котором «русскость» уступала место осознанию своей принадлежности к «польской нациям».

Среди православного духовенства (его представители в 1476 г. устами митрополита Мисаила идентифицировали себя как «российские славяне», «российские сыны… великородного славянского языка») бытовал этнический миф о происхождении русов от Яфета, в категориях которого осмысливались как взаимоотношения с «московитами» (они считались частью « Яфето-Росского» племени), так и новые социальные реалии. Вспомним хотя бы хрестоматийную характеристику казачества в манифесте 1621 г.: «Сие же потому что это племя знаменитого народа русского, из семян Яфетового, что воевало Греческое царство морем Черным и сухопутью». Что же касается казачества, то именно ему как наиболее активному элементу «украинского» общества выпало играть ведущую роль в формировании этнотипа украинца-«казакоруса» (не даром же употребляемые относительно казачества названия – «черкассы» и «хохлачи» – со временем распространились на все украинство).

Елена Русина

Впервые опубликовано на украинском языке в работе Е.В.Русиной «Украина под татарами и Литвой. Украина сквозь века», Т.6., К., 1998 г.

© 2008, Zarusskiy.Org