Zarusskiy.Org – История вопроса

08.07.2008

Некоторые наблюдения за модификациями украинского национального мифа в историографии

Некоторые наблюдения за модификациями украинского национального мифа в историографии

Одним из главных барьеров на пути рационализации исторической науки в современной Украине остается историографический пропагандизм. С одной стороны, он глубоко укоренен в привычках сознания постсоветских историков, которым и до сих пор, по замечанию Станислава Кульчицкого, не удалось до конца «снять с себя военную форму бойцов идеологического фронта». С другой стороны, естественный интерес к прежде недоступным или и запрещенным работам по истории Украины повлек за собой массовые переиздания, во-первых, книг творцов «национальной истории» конца XIX – начала XX ст., во-вторых – изданий историков-эмигрантов, написанных в течение 20 – 30х годах с националистических или близких к национализму позиций. Из-за недоступности новейшей зарубежной, в том числе украиноведческой, литературы (отчасти по незнанию языков, отчасти и просто из-за отсутствия ее в библиотеках), именно упомянутые работы, как антипод советской историографии, получили в конце 1980 – в начале 1990-х интеллектуальный статус «нового прочтения» истории Украины.

Излишне напоминать, что оба упомянутых направления брали начало из фундаментального принципа служения исторической науки национальным нуждам. Присущий им взгляд на историческую науку, как на своего рода «национальный проект», который морально обязывает исследователя пропагандировать патриотические ценности, оказался удивительно созвучным волне энтузиазма после провозглашения независимости Украины. Так в довольно неожиданном переплетении нескольких, казалось бы, взаимно несовместимых интеллектуальных моделей утвердился ныне доминирующий образ толкования прошлого как прецедент для подтверждения тех или иных достоинств украинского народа. Сказанное в равной мере можно отнести и к наивным компиляторам, и к «перекрашенным патриотам», и даже к целиком уважительным ученым, которые в свое время противопоставляли себя тоталитарному режиму. Достаточно ярким примером такой позиции может служить речь известного украинского историка Ярослава Дашкевича на открытии конференции, посвященной годовщине Конотопской битвы – кровавого столкновения в 1659 г. между московской и казацкой армиями:

«В последнее время все чаще и громче звучат возгласы, что, дескать, история никого ничему не учит, и, вообще, ничего ставить такие требования к исторической науке. Эти нигилистические идеи пропагандируются на Западе, а ныне они внедряются и к нам...»

По мнению Дашкевича, это – не что иное, как очередная замаскированная попытка «фальсифицировать историю Украины», однако «история всегда была, есть и будет учительницей жизни», а пример данной битвы, в частности, «диктует нам завещание», о котором «не смеют забывать все те, что верят в лучшее будущее украинской нации и Украинского государства».

В схематично-концептуальном плане (в смысле взглядов на иерархию важности для украинской истории тех или иных событий, лиц, явлений и т.п.) современные украинские историки могут быть распределены – конечно, очень условно, к чему мы еще дальше вернемся, – на последователей двух историографических школ, сформированных в конце XIX – в первой четверти XX столетия – «народнической» и «государственной». И та и другая имели своих ярких представителей – Михаила Грушевского (умер 1934) и Вячеслава Липинского (умер 1931). И та и другая ныне переживают свою вторую весну в Украине. «Однако пальма первенства, вне сомнения, принадлежит произведениям Грушевского – ныне метафорического «отца» новой украинской науки.

Особенно настойчив лозунг «возвращение к Грушевскому», то есть к парадигме классического национального мифа, оформленного в работах великого историка на переломе XIX – XX столетий, прозвучал во время посвященных памяти ученого юбилейных торжеств осенью 1996 г. Не принимая во внимание различные интеллектуальные анахронизмы, для нас менее существенные, одним из главных тезисов большинства юбилейных конференций стал призыв к «возрождению украинской историографии» согласно традиций «общепризнанной» схемы Грушевского. Таким образом, осень 1996 года принесла окончательную канонизацию Грушевского как непогрешимого патрона украинской исторической науки, а несмелые упреки относительно «устарелости» части его взглядов, которые звучали еще в 1991 г. (правда, из уст историков марксистско-ленинской ориентации), отошли в прошлое.

Однако, в концептуальной «народнической» схеме Михаила Грушевского, опирающейся на заимствованное со словаря романтиков понятие «народа» как главного субъекта истории, уже в конце 1980-х, то есть с момента снятия цензурных запретов, появился довольно активный конкурент. Речь идет об идеях украинского политолога-эмигранта консервативного направления Вячеслава Липинского, с чьим именем связывают возникновение так называемой «государственной» школы в украинской историографии, которая впервые переместила внимание с «народа» на элиты, с культурно-этнической истории – на государственные организмы как реализацию «предназначение нации». Злободневность публицистически-обостренных статей и книг Липинского, его яркие инвективы по поводу обрядового патриотизма, который подменяет рутинную работу «на благо нации», – обеспечили особую привлекательность идей государственной школы среди ученых более младшего поколения (например, именно как молодежная инициатива появились общественные объединения: Фонд имени В.Липинского, Центр общественных исследований имени В.Липинского и Украинско-польский форум молодежи имени В.Липинского).

Следует, однако, заметить, что энтузиазм юных «последователей Грушевского» слабо оснащен методологически: они усматривают принципиальное различие взглядов там, где его, в сущности, нет. Главное противоречие мыслей Грушевского и Липинского – кто является субъектом истории: «народ» или элита? – с высоты нашего времени представляет собой интерес только как стадия определенного типа историографического мышления. Тем не менее, более важным является то, что объединяло не только Грушевского и его последователей с адептами государственной школы, но также и националистических, а с другой стороны границы – украинских советских историков. Этот универсальный признак (даже с учетом идеологических перегибов крайне левого и крайне правого характера) может быть сведен к восприятию истории в стандартных клише национального мифа, «интеллектуально легитимированного», по выражению Джона Армстронга, «Историей Украины-Руси» Михаила Грушевского.

Таким образом, не будет иметь принципиального значения, из каких, упомянутых выше течений, станет идентифицировать себя современный историк в Украине, радуясь возможности «нового прочтения» до сих пор недоступных ему работ конца XIX – середины XX столетий. Так или иначе, он будет обречен ходить по заколдованному кругу одной и той же концепции, разве что восклицательные знаки расставляя в разных местах.

Затем, довольно рельефно прослеживается беспрерывное – с конца XIX столетия и по сей день – историографическое функционирование, по меньшей мере, шести-семи своеобразных формул-мифологем, что вместе создают целостный украинский национальный миф (таких, например, убежденность в том, что именно украинцы создали «на своей земле» политическое образование – Киевскую Русь). С другой стороны, в течение середины – второй половины XX столетия, а особенно в последние годы, часть упомянутых формул-мифологем, адаптируясь к новым политическим и социальным реалиям, обрастала модифицированными вариациями, новыми векторами интереса, неожиданными нюансами и т.п. Прослеживание интеллектуальной генеалогии и внутренних пружин каждой из таких мутаций является бдагодарной исследовательской проблемой именно благодаря тому, что историческая наука в Украине всегда была (и до сих пор есть) чем-то большим, чем познавательная дисциплина, а любопытство к прошлому Украины коренится в плоскости квазиисторической. Для просвещенной массы речь идет не о факте истории как таковой, а о том, что им заверяется expressis verbis существование Украины вопреки всем – реальным или воображаемым – вражеским силам. Затем, модификация той или иной формулы-мифемы сигнализирует о невербализованных, и – даже несознаваемых изменениях в ощущении собственной «украинскости», что дает исследователю уникальный материал для изучения латентных проявлений национального самовыражения, особенно в советские времена, когда, казалось бы, тоталитарная машина обработки условий его целиком раздавила.

Характерным примером может послужить молниеносный, на самом деле триумфально распространенный в начале «перестройки» Ярославом Дашкевичем, тезис об Украине как о цивилизованной границе «между Востоком и Западом» (недоступный украинскому читателю, этот тезис издавна пользовался популярностью в эмиграционной и новейшей зарубежной украинице: как кажется, впервые в 1933 г. об этом писал В.Липинский, со временем его красочно обрабатывали Иван Мирчук и Иван Лысяк-Рудницкий, ныне убедительно интерпретирует Игорь Шевченко). В советской Украине второй половины 1980-х выделение для себя особенного – вне России! культурного пространства равнялось национальной эмансипации, вместе с тем давая проявление загнанной глубоко вглубь ностальгии по утраченной «европейскости». Тот факт, что именно такому «пространству» с удивительным энтузиазмом отдало предпочтение большинство интеллектуальной, политической и культурной элиты Украины того времени (а сейчас восприятие Украины как территории «между Востоком и Западом» вообще превратилось в публицистическое обобщение), намного выразительнее удостоверяет внутренний выбор украинского общества относительно перемен, которые недавно намечались, чем вербализованные декларации в тогда еще подцензурных средствах массовой информации. Итак, на наших глазах, в сущности, родилась очередная модификация мифа о выборе, которая продолжила логический ряд таких же поворотных моментов, как «выбор веры» князем Владимиром с последующим крещением Руси, как «выбор протекции» Богданом Хмельницким, который присоединил Украину к Московскому государству, как «выбор властителя» Иваном Мазепой и т.д.

Более сложной выглядит генеалогия еще одной относительно новой формулы-мифологемы, которая сегодня на уровне аксиомы функционирует и в историографии, и в публицистических ретрансляциях, и в сознания обычного просвещенного украинца. Речь идет об убеждении, по которому украинцы разных регионов, начиная со времен Киевской Руси, всегда осознавали свою этническую общность, а затем беспрерывно тяготели к «воссоединению» тех или иных территориальных единиц, которые в течение ХІ (!) – XIV столетий оказались в составе нескольких соседних государств. Для историографии, в частности, эта мысль служит своеобразным репером, к которому традиционно привязывает деятельность заметных героических фигур: Богдана Хмельницкого, которому лишь фатальное стечение обстоятельств якобы воспрепятствовало «добиться поставленной цели – воссоединить под гетманской булавой все земли Украины в пределах независимого государства»; Петра Дорошенко, чей идеал будто состоял « в объединении расчлененных политическими границами украинских земель в одно государство»; ряда других гетманов, а также запорожского казачества в целом, поскольку именно оно, как твердят историки, содействовало решению «давней исторической проблемы» – «освободить» «захваченные Турцией и Крымом славянские земли (!) Причерноморья».

Генетически мифологема беспрерывного тяготения к «воссоединению» является, конечно же, побегом от одного из главных элементов конструирования национальной идентичности – мифа об общности этнического происхождения как основы ощущения культурной сопричастности, общей судьбы и шире – определенного «коллективного Я» нации. Его оформление началось еще в конце XVI – в начале XVII столетия, но новейшее формулирование более полно представлено в фундаментальной «Истории Украины-Руси» М.Грушевского. В частности, объединяя во «Вступительных заметках» к своей работе территориальную и этническую идентичность украинцев, ученый писал, что «порогом исторических времен для украинского народа можем принять IV век по Рождеству Христову», когда впервые «две большие творческие силы в жизни каждого народа – народность и территория – встретились именно на пороге исторической жизни нашего народа и образовали первое основание дальнейшего развития его». Вопрос об осознании членами этноса своей общности не казался историку существенным, поскольку в его метафизическом видении этнос («народ») представляет собой определенную «органическую связанность», которая «не перерывается полностью ни при каких изменениях и переломах, пока жив данный народ». Зарождение же осознанного тяготения к «общей национальной жизни» он объясняет целиком рационалистически, в случае Украины связывая его с модерным либеральным движением на ее австрийских территориях – Галиции и Буковины – во второй половине XIX столетия.

Не найдем мы высказываний по данному поводу и в произведениях Липинского. Ученого беспокоит, по его собственному признанию, прежде всего поиск «путей, которые ведут к источникам жизни наций, и путей, которые ведут к ее смерти». Резко полемизируя с Грушевским относительно «возведения понятия нации к «факту естественного», так как оно в наших колониальных условиях, с периодическим (через каждые 200 лет приблизительно) «странствием народов» по нашей территории, является полным абсурдом», Липинский, в рамках проповедываемой им во многих произведениях территориальной модели украинской нации, видит два ее обломка – галицкий и приднепровский, «Восток и Запад». В гармонизации их разнородности, по его мнению, «лежит все наше прошлое и будущее как украинцев: не как российского или польского провинциального отличия, а как отдельной – имеющей свою цель, свою «правду существования» – нации» , но это видится как далекая, сложная для постижения цель, как «выход из нашей религиозной и политической анархии».

Вычеркнувши, таким образом, обоих законодателей канона украинской историографии из числа гипотетических авторов тайного тезиса об имманентно заданном тяготении украинцев к «воссоединению», попробуем поискать его истоки в произведениях советских историков. Наиболее надежным ориентиром здесь могут послужить учебники, составленные после 1930 г., то есть после разгрома старых историографических школ. Последний перед этими событиями учебник Михаила Яворского – санкционированный Украинским институтом марксизма! – акцента, который нас интересует, еще не содержит. Однако так же не находим его и в первом синтезе Института истории Украины того времени, переданного в печать осенью 1937 г., хотя другие признаки «большевизации» очевидны: агрессивна лексика понятия «оккупации», особенно относительно поляков, инвективы в сторону «украинских фашистских» историков (к таким, например, зачислен В.Липинский) и т.п. По моим наблюдениям, перелом должен был произойти в течение 1938 года, после появления (осенью 1937 г.) постановления правительственного жюри о конкурсе на лучший учебник истории СССР, где, среди прочего, подчеркивалась роль Богдана Хмельницкого в освобождении всех исторических регионов Украины «от иностранных захватчиков». Потребность истолковать как акт восстановления исторической справедливости аннексию 1939 – 1940 гг. Западной Украины и Буковины, осуществленную в рамках пакта Молотова-Риббентропа, приводит к более обширной, чем до тех пор, манипуляции украинскими историками понятия «завоевание». Довольно ярко это заметно уже в написанном в 1940 г., а изданном в 1941 г. очередном выпуске «Очерков» Института истории Украины, однако квинтэссенцией образа «польской оккупации» (именно он согласно учебникам надежно войдет в массовое восприятие) стал написанный в преддверии войны коллективный синтез сотрудников Института, где наталкиваемся на картины неапокалипсические:

»...стремительно ринулась (польская) шляхта на территорию Юго-Восточной Украины... Вооруженной рукой двигались польские вельможи вглубь украинских земель, захватывали огромные владения с селами и городами... Ужасом от той страшной эпопеи насилия и кровавого разбоя, который расцвел на Украине в условиях колонизации Украины польско-родовитыми оккупантами.. .».

Как видим, схема, начерченная историками (а заказанная идеологами), была очень простой: аннексированные Советским Союзом территории объявлялись насильно оккупированными, а далее освобожденными и «воссоединенными» с той частью Украины, которая входила в состав Союза. Характерно, что Богдан Хмельницкий стал заботиться о «воссоединении всех украинских земель» – как кажется, впервые – именно в 1944 г., на страницах опубликованной в Москве монографии киевского историка Николая Петровского «Богдан Хмельницкий».

Лексические штампы, в которые надлежало оборачивать метафору «воссоединения», были канонизированы в 1945 г. образцами партийной публицистики, которая триумфально сообщала об очередном «воссоединении» – Закарпатья. Ярким примером этой фразеологии может послужить редакционная статья газеты 4 «Советская Украина» от 30 июня 1945 г. по поводу подписания соответствующего советско-чешского соглашения:

«Сбылись надежды и мечты, которые лелеялись столетиями... Закарпатская Украина, наша дорогая и многострадальная сестра, присоединена, наконец, к своей родине. Не отрезанными от единого украинского дерева ветвями она будет жить, а единой жизнью, счастливой и солнечной, со всеми украинскими землями».

Не останавливаясь детально на этом, уже довольно тривиальном сюжете, отмечу, что фразеологические клише «вечного тяготения» к «воссоединению» были окончательно отшлифованы во время празднования в 1954 г. 300-летия присоединения Украины к России, поскольку главный удар пропагандистской кампании падал на якобы многовековое осознание украинским народом своей братской общности с россиянами. Таким образом, историкам оставалось только распространить этот феномен на «когда-то насильно отторгнутые», а в советское время «счастливо воссоединенные» те или иные фрагменты территории, содержащие украинский этнос. Например, в очередном «Очерке», который чуть позже вышел из стен Института истории Украины, пролог будущей драмы «отторжения» и «воссоединения» изложен так:

«XIV и XV столетия были тяжелым периодом в жизни украинского народа. Литовское феодальное государство, пользуясь ослаблением Руси, начало постепенно захватывать западные и южные русские земли. В 1340 – 1362 гг. литовские феодалы захватили Черниговско-Северскую землю, Волынь, Подолье, потом Киевщину и Переяславщину... Продолжая наступление на украинские земли, польские феодалы в 1349 – 1352 гг. захватили Галицкую землю. Согласно Люблянской унии, они распространили свое господство на Волынь, Брацлавщину, Киевщину. Еще раньше Венгрия захватила Закарпатье, Молдавское княжество присоединило к своим владениям Северную Буковину, которая со временем была захвачена Турцией. Таким образом, все земли, на которых формировалась украинская народность, были захвачены иностранными феодалами».

После такого вступления направленность всех следующих событий очевидна: сначала восстание Богдана Хмельницкого против «захватчиков», увенчанное «большим историческим актом воссоединения Украины с Россией», которым «завершилась многовековая борьба украинского народа против иностранных захватчиков» и которое стало «могущественным проявлением воли всего украинского народа, осуществлением его вечных мечтаний, стремлений и надежд»; дальше – продолжение борьбы за воссоединение всего украинского этноса, окончательно завершенное в 1939 – 1945 гг., когда «заветная мечта о воссоединении, которая веками жила в сердцах и думах народа, была осуществлена», что произошло «благодаря росту могущества Советского Союза».

Именно такая схема с конца 1940- начала 1950-х стала канонической, овладевши не только историографей, но и гуманитаристикой в общем, публицистикой, художественной литературой. Однако есть обстоятельство, которое настораживает, не позволяя однозначно отождествить это явление с триумфом советской пропаганды. Воспевание «воссоединения украинского народа» отдает весьма пылким, весьма индивидуализированным, относительно пропагандистских трафаретов, энтузиазмом, более того – во многом повторяет риторику левой западноукраинской публицистики межвоенного периода, которая из патриотических соображений в самом деле искренне ратовала за то, чтобы Галиции «слиться навеки вместе» с «Великой Украиной». Итак, само по себе напрашивается подозрение: не является ли этот энтузиазм несознаваемым проявлением запрещенного украинского патриотизма? По крайней мере, тот факт, что сегодня, после всех развенчаний захватнической политики Советского Союза, тезис об историческом непрерывном, сознательном стремлении украинцев к объединению представляет собой одну из доминант видения истории Украины, довольно выразительно подтверждает такое предположение. Характерно, что в качестве аргумента в пользу идеи об «извечном единстве» стал использоваться, среди прочего, упомянутый выше постулат Михаила Грушевского о «двух творческих силах в жизни каждого народа – «этнос и территорию». Среди многих возможных примеров сегодняшнего, модифицированного выполнения старой песни, заказанной советским аппаратом пропаганды, приведу два, связанные с историей культуры и с историей самосознания:

«Трагическое поражение Киево-русской культуры в XIII ст. не привело к ее уничтожению... В скором времени на украинских землях разгорелась искра соборности, единства украинского народа в борьбе за право быть собой на собственной земле».

«Только Украина имела идентичную дефиницию еще во времена Киевской Руси. Только в ней столетиями хранилось – без перерыва! – психологическое ощущение единства государственно-этнокультурной генезы».

Это – типичная фразеология «учебного жанра»: большинство сегодняшних пособий из украинской истории выдержанно именно в таком наступательно-пропагандистском ключе, потому что это, по мнению авторов, дает возможность реализовать воспитательную миссию истории. Излишне говорить о том, что совокупный образ прошлого здесь и в дальнейшем ассоциируется: а) по-марксистски – с конфликтом как двигателем исторических перемен; б) с идеологией национального мифа, где на фоне надличностных ценностей довольно трудно искать место для будничной жизни, для элементов гражданского общества, для феномена взаимопроникновения культур и т.д. Впрочем, данная проблема не только украинская. Зеркалом национальной тождественности, со всеми последствиями, которые из этого «статуса» вытекают, так или иначе по сей день, являются историографиями большинства постсоциалистических стран. Остается только повторить вслед за И.Коржалкой, который проанализировал состояние современной чешской и словацкой исторических наук (замечу: в профессиональном отношении высших, чем украинская): «Многообещающей кажется среда молодых историков, которые получили образование в заграничных университетах. Думается, что относительно их поворот к чисто национальной концепции истории уже можно не принимать во внимание».

Наталья Яковенко

Впервые опубликовано на украинском языке в издании «Дух и буква», № 3-4 1998г.

© 2008, Zarusskiy.Org

Постоянный адрес статьи: http://zarusskiy.org/history/2008/07/08/istoriographiya/