Крылья протекции: к определению правового содержания Переяславского соглашения 1654 года

Историко-правовые дискуссии вокруг содержания и значения Переяславского договора продолжаются фактически со времени его заключения. Сложилось несколько точек зрения о природе Переяславского трактата, которые оценивают его как персональную или реальную унию, принятие Украиной российского протектората, или заключение равноправного военного союза. Хотя идея принятия Украиной российского протектората, поддержанная в свое время и популяризованная Михаилом Грушевским, приобрела на сегодняшний день более всего приверженцев, победа данной концепции не является полной, и вопрос о юридической природе Переяславского соглашения остается открытым.

Сложность проблемы усугубляется в связи с тем, что никогда не существовало текста Переяславского договора как такого. В Переяславле состоялся только церемониальный акт принятия Войска Запорожского под «высокую царскую руку», сам же договор был заключен позднее, и то в форме, далеко не традиционной для центральноевропейской дипломатической практики того времени. Исследователь соглашения Андрей Яковлев избегал выражения «Переяславский договор», говоря скорее о «договоре 1654 года»; под последним он понимал статьи Богдана Хмельницкого от 17 февраля и царские резолюции на них от 27 марта 1654 г. По мнению исследователя, «предложения Б.Хмельницкого – это проект договора, царские же резолюции и грамота – это ответ царя, ратификационный акт царской власти. Вместе взятые, статьи проекта, резолюции и грамота представляют полный текст договора 1654 года».

В этой статье делается попытка посмотреть на проблему договора 1654 г. в контексте развития государственно-политического и правового сознания как в Украине того времени, так и в России. Сознание это не было одинаковым, и каждая из сторон часто усматривала в одной и той же формуле соглашения разное содержание. Это различие стало очевидным уже во время Переяславского совета, когда гетман и старшина требовали от московского боярина Василия Бутурлина, чтобы он присягнул на условиях объединения от лица царя, а тот отказался это сделать. Конфликты и разногласия подобного характера, которые имели в своей основе разное понимание норм государственно-правовой практики, имели место в украинско-русских взаимоотношениях и в дальнейшем.

Приближаясь к проблеме реконструкции представлений украинской и российской политических элит о правовом содержании Переяславского соглашения, следует отметить, что некоторые из официальных формулировок российских дипломатов не имели четко определенного, дефинитивного характера и легко могли порождать разное толкование. К таким, в частности, принадлежит и известная формула о принятии Войска Запорожского «под высокую царскую руку».

В конце января 1651 г., во время пребывания казацкого посольства в Москве, царь просил спросить посланцев Хмельницкого: «какими мерами и как тому быть, что гетману Богдану Хмельницкому и всему Войску Запорожскому быти под его государевою высокою рукою? И где им жить: там ли в своих городах, иле где инде?». Послы ответили, что « ... о том они не ведают. И от гетмана с ними о том ничего не наказано, а ведает то гетман».

Позднее в официальных российских документах, и в частности царских грамотах, появилось уточнение формулы о «царской руке» в понимании распространения царской власти не только на жителей, но и на территорию: «быти им под нашею государскою высокой рукой с огородами и с землями навеки неотступными», однако в трактовке этой формулы оставалось много расхождений с обеих сторон.

Довольно полное представление о понимании содержания российско-украинского договора московской политической элитой дают материалы Земского собора 1653 г., где рассматривался украинский вопрос. С правовой точки зрения в глазах российских политиков он делился на две части. Первой (и главной) была проблема разрыва «вечного окончания» с Речью Посполитой, заключенного в 1634 г., второй – принятие в подданство Войска Запорожского. Именно так этот вопрос формулировался в царской грамоте от 19 февраля 1651 г. о созыве Земского Собора, так он рассматривался и во время его заседаний. Соборные решения в этих двух пунктах были такими: 1) стоять «за честь» покойного царя Михаила Федоровича и правящего Алексея Михайловича и начать войну с «литовским королем»; 2) гетмана, ради православной веры и Божьих церквей, принять под высокую царскую руку.

При ознакомлении с материалами Собора бросается в глаза, что вопросом, который более всего беспокоил московских политиков с государственно-правовой точки зрения, был разрыв мирного соглашения между Россией и Речью Посполитой. Решался он в рамках защиты «чести» царя. Вместо этого юридические аргументы в пользу распространения его власти на территорию Украины (она фигурирует здесь как «города и земли Войска Запорожского» без детального очерчивания границ) искались в сфере церковно-религиозной.

Причиной разрыва «вечного окончания» с московской стороны выдвигались: неточности в царских титулах, допущенные польскими членами правительства, которые писали в Москву ( в царской грамоте о созыве Собора таких случаев насчитано 186, в том числе – именование Михаила Федоровича Михаилом Филаретовичем, то есть за монашеским именем царского отца Федора Романова); издание в Польши книжек, где Владислава IV назван великим князем московским; отказ короля подвергнуть наказанию виновных за вышеупомянутое; пропуск крымского посла в Швецию через территорию Речи Посполитой, что запрещалось условиями мирного договора; конфликты в пограничных районах. Характерно, что главный «юридический» аргумент российской стороны – об ошибках в царском титуле и о требовании подвергнуть наказанию виновных – вызвал смех со стороны польских членов правительства во время пребывания в Варшаве московского посольства Репнина-Оболенского (что с укором отмечено в материалах Собора), но чрезвычайно серьезно воспринимался в Москве. Этот аргумент и лег в основу решения Собора: стоять «за честь государей».

Проблема принятия «под высокую царскую руку» Войска Запорожского решалась Собором в двух плоскостях. Во-первых, необходимо было разрешить вопрос о том, может ли царь принять в свое подданство подданных другого монарха. Эта проблема была смещена ссылками на то, что Ян Казимир, вступая на престол, давал клятву не нарушать религиозные права своих подданных, а поскольку относительно казаков он нарушил свою клятву – последние могут считаться свободными и перейти в подданство московского царя. Аргумент этот в материалах Собора особенно не подчеркивался, но также должен был внести свою часть в процесс правового обоснования важного внешнеполитического акта Москвы, итак российские послы в Польше активно собирали факты нарушения королевской властью религиозных прав православных.

Религиозной сферы касалась и юридическая аргументация следующего решения собора: «гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с огородами и с землями принять». Делалось это «для православные християнские веры и святых божьих церквей». Польский король в данном случае выступал как нарушитель религиозных прав своих подданных, а российский царь – как защитник православия и православных церквей, в том числе и за пределами государственной территории России.

Характерно, что среди трех правовых аргументов, на которые опиралось решение Земского собора, только в одном, последнем, находим следы традиционной московской идеологии, которые достигают своими истоками идеи Москвы как третьего Рима и московских князей как протекторов мирового православия. Материалы Собора не упоминают ни о каких династических правах царей на русские земли, которые было характерными для официальной российской идеологии конца XV – начала XVI ст. Призывы на эти права будут использованы в комплексе российских дипломатических документов, связанных с Переяславским соглашением, но позднее – уже после окончания Земского собора.

Политико-правовая, историческая и идеологическая аргументация Переяславского соглашения, которую подает статейный список российского посольства во главе с Василием Бутурлиным, кардинально отличается от аргументации Земского собора. Некоторые из этих отличий можно объяснить разными задачами, которые стояли перед Собором и посольством. В материалах посольства, например, практически не идет речи о «вечном окончании» между Речью Посполитой и Россией – вопрос чрезвычайно важный для Собора. Вместо этого, привлекает особое внимание при изучении статейного списка – новые важные элементы, которые появились в трактовке российской стороной акта принятия Войска Запорожского «под высокую царскую руку».

Аргументы церковно-религиозного характера, единые при рассмотрении этот вопроса во время работы Земского собора, в материалах посольства уходят в тень. Это изменение заметно более рельефно в различиях между двумя речами, возглашенными Бутурлиным во время торжеств 8 января 1654 г. в Переяславле. Первая была прочитана царским боярином сразу же после Переяславского совета и содержала изложение аргументов в пользу принятия Украины в царское подданство, сформулированных Земским собором. Вторую Бутурлин произнес уже после присяги Хмельницкого и старшин, вручая гетману царский флаг, булаву и символическую одежду. Главным отличием второй речи было причисление к аргументам в пользу российско-украинского соглашения новых элементов исторического и правового характера, а именно: увязывание власти московских царей с властью св. Владимира; представление Киева как бывшей царской/княжеской столицы; подчеркивание покровительства и протекции со стороны царя как основного элемента российско-украинского объединения. Последняя идея была фактически главенствующей в речи. Передавая гетману одежду (ферезию), Бутурлин отмечал символизм этой части царского пожалованья: «В знамение таковыя своея царские милости тебе одежду сию даруєт, сею показу я, яко всегда непременною своєю государскою милостию тебе же и всех православних под его пресветлую царскую державу подкланяющихся изволи покрывати». Похожая мысль звучит и в той части речи, где говорится о даровании гетманские шапки: «сию шапку пресветлое царское величество в покрытие дарует».

Наибольшего же давления идея протекции и покровительства приобрела в том месте речи, где упоминается Богородица. Бутурлин, заметив, что на царском флаге изображена пресвятая Богородица в покров, прямо сослался на Влахернскую легенду, с которой связано возникновение покровского культа на Руси: яко ж пречистая богородиця некогда верных в Цареграде покрывающи чюдним своим покровом, врат на верных вооружившиеся всесильным своим заступлением, от иконы ея чудотворные бываемым, иния чюдотворно изби, другия же со стыдом прогна, тако да и посреде полков ваших в царском сем знамени написана носима, вас от иноверных оружия покривает и победу на них даруя, тебе со всем православным воинством и со всеми верными соблюдает невредимих».

Надо заметить, что сама стилистика и весь дух второй речи Бутурлина, в которую были введены новые элементы исторически-правового характера, значительно отличаются от стилистики и духа российских официальных документов того времени, однако находят множество параллелей среди известных ныне речей украинских государственных и даже религиозных деятелей, начиная с речи Адама Киселя российскому царю в посольстве 1646 г.

Материалы статейного списка выразительно свидетельствуют в пользу того, что и первая и вторая речь Бутурлина не являлись его собственным экспромтом, а зачитывались из заведомо заготовленных текстов. Однако когда текст первой речи был, очевидно, составлен вместе с общей инструкцией посольству (об этом свидетельствует его стилистическая и фразеологическая близость к материалам Земского собора), то текст второй члены посольства получили значительно позднее, вероятно – накануне его въезда на украинскую территорию в конце декабря 1653 г.

Земский собор принял решение начать войну с Речью Посполитой и принять в подданство «гетмана со всем Войском Запорожским» 1 октября, а уже 9 октября к Хмельницкому было направлено полномочное посольство. Исправляли его второпях, поэтому записки, «по чему гетмана й Войско Запорожское к вере привести и в городы, послати, и знамя, и булова, и фрезея, и шапка», были посланы из Москвы уже вдогонку посольству. 17 декабря послы получили сообщение, что отправленные им флаг и письмо с текстом речи, которую Бутурлин должен был произнести во время передачи флага и других властных инсигний и царских подарков, в дороге оказались поврежденными, поэтому царь приказал изготовить новый флаг. Царский гонец с новым флагом и, судя по всему, новым письмом-речью, догнал посольство уже на украинской территории 1 января 1654 г. Таким образом, 8 января в Переяславле Бутурлин вручал Хмельницкому именно этот, новый флаг и произнес текст упомянутой речи: «говорил гетману речь против государева указу».

Собственно, это и была та речь, которая выразительно отличалась стилем и характером исторически-правовой аргументации от первой речи Бутурлина и других материалов посольства, имея много общего с речами украинских деятелей. Загадочная история с заменой флага и текста речи, хотя и может объясняться целиком тривиальными причинами – повреждением одного и второго в дороге, в целом привлекает внимание к тому, что произошло в Москве в октябре – декабре 1653 г., приведя к формулировке проблемы российско-украинского объединения в полностью новом контексте, не акцентированном на Земском соборе.

Сходство второй речи Бутурлина с памятками такого рода украинского происхождения позволяет предполагать участие в ее составлении украинцев, присутствующих осенью и зимой 1653 г. в Москве. Особое внимание, которое Бутурлин уделил наиболее чтимым в Киеве святым – Антонию и Феодосию и великомученице Варваре, сужает круг поиска к гостям из числа киевского духовенства. Характерно, что почтительность перед киевскими святыми выглядела довольно инородной в устах московского боярина, который, согласно тому же статейному списку, приписывал успех своей миссии заступничеству «великих чудотворцев Петра, и Алексия, и Ионы, и Филиппа Московских и всеа Руси» (речь шла о канонизированных московских митрополитах; прах последнего в этом перечне, Филиппа, был перенесен в Москву при патриаршестве Никона, поэтому упоминание Бутурлиным культа святых-митрополитов играла роль в московских делах того времени амбициозного Никона). Святые Антоний, Феодосий и Варвара находились вне московской «моды» того времени, принадлежа Киеву, их изображение на царском флаге и соответствующие акценты в речи, которые подчеркивали право первенства Киева в распространении православия на Руси, были не только рассчитаны на украинцев, но, судя по стилю речи, и инициированы кем-то из представителей киевского духовенства.

Среди вероятных кандидатов на эту роль можно назвать присутствующих на то время в Москве киевских монахов Епифания Славинецкого и Арсения Сатановского, которые прибыли туда по приглашению царя еще летом 1649 г. Известно также, что зимой 1653-1654 г. ( возможно, и раньше) в Москве жил человек, который в свое время рекомендовал царскому двору Славинецкого и Сатановского – Феодосий Софонович, кстати, автор написанной позднее «Повести о преславных чудесах святой великомученицы Варвары». В июле 1654 г. он писал царю, упоминая свое пребывание в Москве и высказываясь о российско-украинском объединении терминами, чрезвычайно подобными тем, которые содержала вторая переяславская речь Бутурлина: «егда еще во царствующем граде Москве сея зимы... видех своими очима тамо, яко... под крыле царския своея печати, орла глаголю, нашу Малую Росию в защищение свое приемлеши и крепкую десницу от упадающей гонения подаеши, зело радовахся й благодарих Бога». Что же касается Бутурлина, то во время вручения Хмельницкому царского «пожалованья» он говорил: «орла носяй печать, яко орел покрыти гнездо свое и на птенца свое вожделе, град Киев с прочими гради царь государско покрыти, с им же и птенца своя верныя, некогда под благочестивых царей государством сущия в защищение свое прияти».

Мотив орла, орлиных крыльев и покрова как протекции над Украиной (Малой Русью) был чрезвычайно популярен в церковных, а в определенной мере – и политических кругах Украины во времена Переяславля. В частности, он широко обыгрывался здесь в русле традиции гербового стихосложения, где отправной точкой поэтических фантазий служило изображение в царском гербе двуглавого орла с раскрытыми крыльями. Аллегорией на эту тему поздравил российских послов при въезде в Переяславль и местный протопоп Григорий: «под его царь совершу пресветлого величества тихо осеняющими крилы почиет и наше Малыя Росии православие». Этот же мотив звучал и в речи митрополита Сильвестра Косова во время приезда Бутурлина в Киев: »...яко да вашим пришествием обновитца, яко орлу юность, наследия больших благочестивых, князей русских». Согласно статейному списку, тема орла использована и в обращении Богдана Хмельницкого и Ивана Выговского к Бутурлину в Переяславле: «Яко орел покривает гнездо свое, тако и вон, государь, изволил нас приняти под свою царского величества высокую руку».

Даже если принять во внимание, что тексты приветствий редактировались московскими писарями (а без этого просто невозможно было обойтись), следует признать, что метафора царского орла с его раскрытыми крыльями была популярной в обращениях к российскому посольству с украинской стороны.

Объединение темы протектората с мотивом крыльев встречаем также в турецких документах того времени. Например, султан Мехмед IV писал в письме к Богдану Хмельницкому: «открывши [нам] всю верную искренность, целиком подвергаетесь под крыла и протекцию нашей необъятной Порты».

С польской стороны отношения казаков с Москвой, равно как и их возможные объединения с другими соседними государствами, также трактовались преимущественно в определениях протекции и протектората. Так, воевода Лещинский писал в феврале 1658 г.: «Казаки живут в такой стране, что сами по себе, без посторонней опеки разобраться не могут, а кому бы ни подверглись под протекцию, каждому будут подозрительными». В рамках протектората видели свои отношения с Речью Посполитой на момент подписания Гадяцкого соглашения и представители казацкой старшины. Возобновление власти польского короля над Войском Запорожским, согласно представленной им под Гадячем декларацией, тоже понималось как установление протектората: »...найясниший Ян Казимир ...милостиве декляровал, же нас, Вийско Запорожское, хотячи мити яко рицерских людей под протекциею своею и под оную тепер берет..». Текст Гадяцкого соглашения 1658 г. утверждал, что гетман с Войском Запорожским «изрекаются заграничных протекций».

Взгляд на Переяславское соглашение, как на акт установления царской протекции над Украиной, которая фиксируется в письмах и обращениях представителей украинского духовенства и старшин во время визита в Украину Василия Бутурлина, а также в речи последнего во время вручения гетману царского «пожалованья», подчеркивал в российско-украинском соединении элементы защиты и протекции со стороны православного царя. Аргументация церковно-религиозного характера занимала важное место в определении украинско-русского союза со стороны казацкой администрации. Чтобы представить значение религиозного фактора в украинской интерпретации Переяславского соглашения, следует обратить внимание на православно-конфессионную окраску большинства писем Богдана Хмельницкого царю, начиная с июня 1648 г. и заканчивая переписками относительно реализации Переяславского соглашения. Религиозный аргумент выступает главным и в речи Хмельницкого в Переяславле, где гетман сначала объяснил причины восстания гонениями на «церковь Божью», а дальше противопоставил российскому царю турецкого султана и крымского хана, которых называет «басурманами», а также польского короля (Хмельницкий не подчеркивает его католичества, но говорит о «нещадном пролитии крови христианские»). Царь же в упомянутой речи изображен как монарх «единого [с нами] благочестия греческого законы, единого исповедания». Реакция на эту речь собранных на совете выглядит также мотивированной религиозным фактором: «Волим под царя восточного, православного, крепкою рукой в нашей благочестивый вере умирать, нежели ненавистнику Христовую поганину достать».

Путешествие Василия Бутурлина в Переяславль по территории Украины в декабре 1653 – январе 1654 г. превратилось в поход торжествующего православия. В каждом большом населенном пункте посольство в первую очередь направлялось к церкви и принимало участие в торжественной службе, которая проводилась в его честь. Следует подчеркнуть, что дорога украинских политиков в Переяславль не меньшей мерой, чем российских, напоминала проторенный путь религиозно-политических альянсов и союзов времен Тридцатилетней войны (1618-1648) в Европе, где роль религиозного фактора трудно, если не невозможно, переоценить.

Украинский взгляд на Переяславское соглашение как религиозный акт был продуктом интеллектуального творчества в первую очередь киевского духовенства. Для него поиск протекторов и положение церкви под опекой определенной светской силы были в норме. Много идей, которые в середине ХVII ст. фигурируют в писаниях киевских монахов, высказывались еще Киевским митрополитом Йовом Борецким. В частности, в 1624 г., в челобитной к российскому царю Михаила Федоровичу он, апеллируя принципами светской протекции над церковью, употребил образ защитных крыльев (к тому времени для Киевской митрополии таким защитником-протектором выступало Войско Запорожское). «Тем же мы, – писал митрополит царю, – помняще реченое: укрыйтеся в малое, дондеже мимо идет гнев, сие зде, крыющесь под крыле христолюбивого воинства черкаских молодцов, восхотехом посещати и великодержавнеє владычество ты». Царское правительство в Переяславском соглашении видело и подчеркивало преимущественно другие моменты: скрепленное присягой принятие подданства со стороны гетмана и Войска Запорожского и их обязательство служить царю. Хотя в реальной политике Москва не отказывалась от функций протекции – защиты от внешних врагов – и старалась как можно быстрее послать в Украину воевод с войском, Хмельницкий, очевидно, старался ограничить царскую опеку большей частью участием российских вооруженных сил в войне против Польши, и именно в ней видел главный довод своего служения царю. Когда 1656 г. Россия заключила в Вильно сепаратный мир с королем, гетман, наперекор воле царя, продолжил ведение военных действий на польском фронте, фактически возводя содержание Переяславского соглашения к рамкам военного союза. Как можно судить из гетманских писем, его канцелярия во главе с Выговским и он сам легко переходили от одной системы юридических аргументов и религиозных образов к другой в зависимости от того, кому адресовалось очередное письмо – царю, королю или султану.

Сергей Плохий

Впервые опубликовано на украинском языке в издании «Mediaevalia Ukrainiсa», T. 5.

© 2008, Zarusskiy.Org