За освобождение Александра Ефремова из-за решетки еврейско-бандеровской комиссарии Zarusskiy.org за единый русский народ Великой, Малой и Белой Руси

Zarusskiy.Org – История вопроса

14.07.2008

Между правдой и славой (не совсем юбилейные раздумья к юбилею Богдана Хмельницкого)

Между правдой и славой (не совсем юбилейные раздумья к юбилею Богдана Хмельницкого)

Zarusskiy.org предлагает Вашему вниманию статью, которая впервые была опубликована на украинском языке к 400-летнему юбилею Богдана Хмельницкого. В ней излагаются интересные факты из истории украинского государства.

Как-то этой осенью в автобусе, который перевозит на другой берег Днепра жителей киевской Троещины, мне пришлось услышать такой диалог. Мужчина, ввинтившись последним в задние двери, которые за его спиной чудом закрылись, радостно объявил: «Ну, слава Богу! Отправляйся, шофер, в нашу Черниговскую губернию». «Загнул, – поправил скептик, – до Черниговской губернии еще ехать и ехать». Контраргумент прозвучал убедительно: «Конечно! Троещина – это Черниговская губерния еще со времен БОГДАНА ХМЕЛЬНИЦКОГО».

Обезоруженная этой простодушной логикой, по которой времена Хмельницкого – это самая низкая планка спонтанной исторической памяти, я стала надоедать своим знакомым и приятелям, прося без раздумий, одним предложением, сформулировать: кто такой Хмельницкий. Ответы не совпадали дословно, но почти в каждой имя гетмана связывал с началом Украины. «А Киевская Русь? А Галицко-Волынская Русь? А княжества литовского периода? А времена Петра Могилы?" – приходила в негодование моя эрудиция историка. Видишь, – отвечали, – ты же просила сказать, не задумываясь..."

Когда-то мне казалось, что зияет в нашем историческом сознании черная пропасть между грохотом телег Батыя и взмахами казацких клинков по вине советской историографии, которая умышленно вычеркнула из памяти народа доказацкий, «рыцарский» период. Однако феномен черных дыр, похоже, стоит искать не столько в злой воле «замалчивания», сколько в разнице между осознанным знанием истории и спонтанным выделением в ней рубежных поворотов, или больших потрясений, перед которыми будто отступают в тень относительно спокойные времена. По такой системе ценностей новая украинская история, в самом деле, начинается со вспышки, которая перерезала карту Украины, а заодно изменила устойчивое распределение сил Центрально-Восточной Европы, создавши новую огромную империю – Россию и подтолкнувши к краю пропасти Речь Посполитую. Решающим стало последнее, наиболее масштабное из всех казацких восстаний, которое втянуло в себя миллионы человеческих судеб и стоило Украине и ее соседям сотен тысяч жизней и бесчисленных материальных потерь. Стихийные события, в которых Украина просуществовала почти 40 лет, втянули в себя не только все слои общества и социальные группы, но и каждого отдельного человека, которому просто нигде было спрятаться от огненного смерча. Пора Хмельницкого полностью перевернула обычную общественную иерархию, при которой вместо разрушенной сословной лестницы родовых элит к вершинам власти пришли люди, которые получили ее «правом сабли» – казацкая старшина. Наконец, вихор сокрушительных войн на много столетий вперед, если не по сей день, определил национальный идеал, вокруг которого вскоре впервые в едином ритме начали оборачиваться и элитарная, и простонародная культура, – образ героя-казака, символического борца «за свободу Украины».

Легитимная концепция «казацко-русской отчизны» с ее политическим ядром – «казацким народом», впервые обоснована в конце XVII – в начале XVIII ст. в произведениях Филиппа Орлика, Самойла Величка и Григория Грабянки, опиралась на три главных тезиса: 1) законность древней казацкой власти над сердцевиной земель княжеской Руси исходила из рыцарской службы «благородных казаков» разным династиям, которая длилась до тех пор, пока властители уважали их права, то есть сословную и территориальную автономию; 2) казаки представляли интересы всего народа, поскольку обороняли «благочестивую веру»; 3) «казацкий народ», как и любой другой, имел «естественное и Божье право» на свои вольности. Упомянутые тезисы существовали не как кабинетные схемы, а как «живые» убеждения до тех пор, пока физически существовало казачество. Старшине XVIII ст. они указывали на теоретическую основу отстаивания автономии Гетманата, а последнему представителю еще «живого» казачества – автору «Истории Русов» – на непрерывность политической истории на территории Украины. Излишне напоминать, что в конце казацкого периода идеологемам «литературы канцеляристов» (так иногда называют казацкую историографическую публицистику) было суждено переместиться в кабинеты историков и в изящную словесность, а оттуда – в национальную идеологию современности, которая существует до сих пор.

Началом отсчета «казацкой старины» в сознании людей второй половины XVII – XVIII ст. была пора Хмельницкого, а ее душой и символом – Богдан Хмельницкий. Впрочем, гетман был человеком-легендой уже в воображении своих современников, которые толковали его имя «Богдан» как БОГОМ ДАННЫЙ – полякам для наказания, украинцам для выполнения божественно санкционированной миссии: вывести, подобно Моисею, свой народ «из лядского ига». Стихописцы-панегиристы середины XVII ст. ставили гетманскую фамилию в один ряд с именами русских князей из рода Владимира, а в казацкой среде верили в «удачу» гетмана, который в своем имени содержит «имя Бога» и которого «Дух Святой умудряет», а потому в войске властвует «дело» и «согласие».

Отдельного обсуждения заслуживает, как (и почему) с неуклонной периодичностью в Украине следующих столетий – XVIII, XIX, XX – снова и снова вспыхивал особый пиетет перед монументальной фигурой гетмана, приобретая признаки своеобразного культа. Конкретные предпосылки для этого бывали разными (примером может послужить последняя война – с появлением одноименного ордена), но глубинная мотивация – одинаковой. Хмельницкому приходилось взмахивать булавой перед своим народом в минуты, когда надвигалась очередная угроза, диктуя потребность в общем знамени. В контексте сказанного нынешнее оказание почестей памяти Хмельницкого вселяет оптимизм. По нашим прогнозам ожидалось (не в образе почитателей гения Хмельницкого, потому что к ним принадлежит и автор этих строк), что юбилей будет праздноваться с более историческим уклоном: с маршем агрессивно-маскарадных казаков и шароварами шириной с Черное море, которые с утра до вечера будут мелькать на скучном экране государственного телеканала. Тем временем празднования вообще было выдержано в тоне почтительной, сдержанной торжественности, без экзотических конных рейдов по дорогам побед Богдана и даже – о, чудо! – без вручения очередных булав президенту. И все-таки...

В праздничных почестях рефреном повторялась одна деталь, которая диссонировала со стилистикой уверенно-государственной тональности юбилейных мероприятий – в теле- и радиоэфире, на торжественных заседаниях, выставках и т.д. настойчиво подчеркивалось, что юбилей должен стать началом «возрождения славы украинского казачества». Что имели в виду авторы звонкого лозунга – до конца не ясно. Но, нужно думать, речь шла не о походе казацких чаек к окраинам Стамбула, то есть за пропагандистским лозунгом прячется патриотически-воспитательное требование – выделить из учебников по истории Украины героическую, казацкую струю, призванную напомнить «о нашей славе». Вот этому и будут посвящены рефлексии раздраженного историка, изложенные в этой статье.

Тем, кто до сих пор не имел возможности ознакомиться с потоком продукции, которая выходит малотиражной оперативной полиграфией на кафедрах истории в разных городах Украины, даю авторитетное уверение – со «славой украинского казачества» там все хорошо. Даже, высказываясь мягко, не без преувеличений, намного хуже там, к сожалению, с историей: имею в виду даже не фактологические или терминологические бессмыслицы (на перечень которых просто места не хватит), а, прежде всего – на недостаток ожидаемой от науки конца XX ст. рационализации и гуманизации исторического сознания, ожидаемого переключения внимания с тоталитарной идеологии тезисов о социальном конфликте как двигателе прогресса на гомоцентризм, духовную и интеллектуальную эволюцию своего народа, элементы функционирование гражданского общества в прошлом, ростки толерантности в отношении к иноэтническим и иноконфессийным меньшинствам, взаимопроникновение культур и т.п. Концептуальным стрежнем упомянутых работ является национальный миф конца XIX – начала XX ст. На самом деле же согласно «возрождению исторического наследства, обезображенного прислужнической советской наукой», в довольно хаотичной смеси пересказываются не так идеи архитектора национального мифа Михаила Грушевского (они сложные и весьма перегружены исследовательским релятивизмом), как их упрощенное, препарированное для агитационного толкования, изложенное в свое время апологетами великого историка. Вследствие такой двойной хирургической операции получаем, для примера, парадоксально наивные сказы о Запорожской Сечи как о колыбели украинской государственности или о том, что Сечь в полной мере отвечала национальному характеру украинцев, потому что имела форму «демократической республики с началом народоправства». Грушевскому, с его довольно скептическим отношением к запорожской вольнице, наверное, и во сне не примерещилось бы, что, формально следуя его убеждениям, можно написать, например, такое:

»... вооруженные силы (Сечи) составлялись из пехоты, конницы, артиллерии и морского флота..." ; «Запорожская Сечь создала собственный черноморский флот, который успешно противостоял флоту мощнейшего черноморского государства..." ; «В те времена еще ни один народ не имел такой демократической республики, какой являлась Украина, не имел такого равноправного и крепкого военного устройства, которое имела Запорожская Сечь. Это был рыцарский украинский орден, который не имел себе равных в Европе..».

Впрочем, когда закроем глаза на смешную мегаломанию как на понятную детскую болезнь роста, то все равно вынуждены будем споткнуться об мысль и идеи менее невиновные. Пропагандистская заангажированность, которая выделяет желанное, минуя остальное, – не новообразование настоящего. С 1920-х годов с обеих сторон советской границы жили две историографии Украины, вопреки тематической непохожести очень подобные: националистическая, которая провозглашала примат национального над научным, и марксистско-ленинская, которая превратила ученых в бойцов идеологического фронта. Общим же было то, что обе возлагали на историка миссию воспитателя, который создает символы во имя наивысшей идеи, забывая: для партийного воспитания существует пропаганда, тем временем как задачи науки – беспристрастная правда, которая партийной не бывает. В современном описании истории оказалось намного более легким вернуться к патриотическим лозунгам неоромантической и националистической историографии, чем к горькой правде старых солидных позитивистов.

Вот несколько конкретных примеров того, как можно повествовать молодежи «казацкую славу», препарируя ее до неузнаваемости и способом просто феноменальным, объединяя позитивистскую веру в праве определенной социальной группы идти к цели любой ценой с обычным пропагандистским упорством партийного историка. Итак, кровавые события лета 1648 г.:

«Сформировав из крестьянства многочисленное войско, народный предводитель (Кривонос) на протяжении небольшого времени получил Бершадь, Ладижын, Тульчин, Брацлав, Райгород, Немиров, Погребище и др. Повстанческое движение активизировалось после 12 июня, когда на Житомирщину вступил со своими последователями Вишневецкий (у князя Еремы было 7 – 8 тыс. хорошо обученного и вооруженного войска, состоящего из числа его приднепровских бояр и слуг, то есть почти стопроцентно украинцев – Н. Я). Стараясь любой ценой подавить восстание и защитить свои имения, князь обратился к жесточайшей расправе над виновными и невинными. Путь его войска был обозначен виселицами, сваями, тысячами ослепленных и покалеченных людей... Украинский народ поднялся против шляхты. На протяжении первой половины июля – августа повстанцы освободили (то есть, получили штурмом – Н. Я.) Ровно, Клевань, Луцк, Чорторийск и другие города».

К сожалению, кровавый марш Вишневецкого – это трагическая правда. Но то, что повествуют уважаемые авторы – только ее половина. Добавлю остальное…

Банальной истиной является то, что каждая война, вопреки наивысшим мотивам, во имя которых она ведется, приносит неисчислимые страдания, смерть, опустошение и жестокий автоматизм уничтожения человеком себе подобных. Не стала исключением из этого печального правила и казацкая революция. Проникновенный диагноз тому, что вспыхнуло как обычное для Речи Посполитой очередное казацкое смятение, поставил уже в конце мая 1648 г. Адам Кисель, писавши к королю: «начинается УЖАСНАЯ КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА». Через две-три недели после Корсунской битвы Украину охватила буря, которая бурлила уже вне контроля и, очевидно, вне желания Богдана Хмельницкого. Весть о казацких победах под Желтыми Водами и Корсунем стала искрой, которая упала на бочку сухого пороха и вызвала до сих пор невиданный взрыв активности простонародья. В нем смешались воедино ярый социальный антагонизм и опьянение от безвластия, вековечный тяга к жизни «без пана» и месть за национальные и религиозные унижения.

Едва не каждый крестьянин в миг превратился в воина – врага устойчивого режима, персонифицированного в «ляхах» (под которыми понимались и украинские господа) и евреях-арендаторах, а законы войны, как всегда, сняли табу на убийство. Наоборот, прочитавши «русский отченаш», необходимо было «смешать вражескую кровь в поле с желтым песком» (именно так звучат соответствующие клише многих дум Хмельницкого). Общины сел и городков становились вооруженными ватагами, а из последних формировались большие отряды и выдвигались самые энергичные «старшины», которые объявляли их «казацкими». Очевидец в своей летописи напишет об этом так: «Все, что живо, поднялось в казачество».

На Левобережье большие повстанческие отряды уже в начале июня разгромили резиденцию князя Вишневецкого в Лубнах, а на протяжении этого же месяца получили Борзну, Нежин и Новгород-Северский. По Южной Киевщине, Брацлавщине и Подолью, сжигая родовые усадьбы и вырезая евреев в завоеванных городах и городках, смерчем покатили отряды Максима Кривоноса, Ивана Ганжи, Александренка, Чуйка, Трифона из Бершади, Неминикорчми, Степка и др. В июле-августе соединенные крестьянско-мещанские формирования появились на Волыни и Полесье, а в конце августа – в Галиции и на Покутье, к осени 1648 г. замкнув в огненном кольце все украинское пространство, от Новгорода-Северского до Карпат. Карательный марш Еремы Вишневецкого, который, пробившись с войском из Левобережья, во второй половине июня двинулся на примирение Киева и Брацлавы, лишь подлил масла в огонь. Под лозунгом «убивать виновного и невиновного», лишь для того, чтобы привести простонародье в ужас – единое чувство, которым, по мнению Вишневецкого, можно укротить «мерзкую чернь», князь смерчем прошел через Котельную, Погребище, Вахнивку, Немиров, Прилуки. Однако противодействие оказалось равной силы: остановив княжеское войско под Махновкой, Кривонос начал теснить его назад, приобретая города Южной Волыни, это сопровождалось сценами повального террора. В частности, в память евреев Речи Посполитой июнь-июль 1648 р. вошел как «ворота мести», а несколько дней из этого периода по сей день считаются датами скорби. По данным еврейских хронистов того времени, повстанцы истребили за два месяца до 100 тыс. человек. Цифра эта фантастически преувеличена (как, впрочем, и все без исключения статистические данные того времени), потому что во всей Речи Посполитой перед началом казацкой революции, по данным современных еврейских научных работников, жило не более 150 – 170 тыс. евреев, однако несомненным являетя факт, что почти 300 еврейских общин, осевших в Украине, прекратили свое существование именно в то время. Ярчайшая еврейская хроника трагических месяцев, написанная жителем волынского Заслава (спасенным, как и много других евреев, армией Вишневецкого), которая впервые вышла в печать в Венеции еще в 1653 г., повествует о неслыханных зверствах, разрушениях еврейского жилья, преобразованиях синагог в конюшни, целенаправленном уничтожении детей.

Вот такой в свете терпкой правды возникает бодро описанная в учебнике «слава» Кривоносова похода. Хроника кровавых событий июня-июля 1648 р. настолько опутана лозунгами перекрестной МЕСТИ, что в ней едва ли можно найти более или менее виновного. Впрочем, в отличие от авторов упоминавшейся книги, современники понимали жестокую равную стоимость «правд» обоих вершителей – воспитанного в трех европейских университетах доброго христианина и образцового рыцаря князя Яремы и «вождя неистового плебса» Кривоноса. Наверное, точнее ее интерпретировал Хмельницкий: на желание правительственных комиссаров выдать для надлежащего наказания Кривоноса гетман ответил: «Взамен на Вишневецкого». Что же касается очевидца, человека, который наблюдал события изнутри в свое время, то он подытожил не героическое, а трагически-личностное измерение войны еще громогласнее: »...в то время не было милосердия между народом людским».

Психологическая инерция, привычность восприятия истории в положительно оцениваемых категориях «борьбы» и «конфликта», не только препятствует денонсации предубеждений и фобий, присущих украинскому (как и всякому другому) национальному мифу, а наоборот – приумножает их примитивную агитационность «в пользу» своего народа – самого мудрого, самого справедливого, самого умного и самого обиженного. Примеры, которые нормальному историку и читать неудобно, можно приводить на многих страницах. Вот один из них: сказ о том, как Иван Золотаренко освобождал в 1654 г. территорию Беларуси (и это – вместе с русской армией, когда вследствие агрессии русско-казацкого войска огромные массы населения были истреблены или захвачены в плен, а процветающие до тех пор города получили непоправимые разрушения!). Вот другой перл неправды: трогательный сказ о том, как после Пилявецкой битвы осенью 1648 г. «народное войско отправилось в Галицию, где его радушно поздравляло трудовое население западного края, всячески помогая ему и пополняя ряды народно-освободительной армии». Ну, чем не идиллия « золотого сентября» 1939 г.! С тем же эффектом айсберга, когда за кадром остается большая часть информации, известная каждому историку, а именно: армия Хмельницкого в походе на Львов и Замостье осенью 1648 г. грабила и разрушала в равной степени людей на собственных этнических территориях, и на территории польского Замостья, где католическим храмам досталось то же самое, что чуть раньше – русским.

Примеры из военной истории? Пожалуйста. Берестечко оказывается, являлось не катастрофическим поражением казацкой армии, а всего лишь «неудачей», поскольку «измена татарского хана поставила повстанцев в затруднительное положение» (цифры потерь даже не приведены!). Вместо того Батизский разгром гусарской конницы, где «гетман одержал блестящую победу, которую современники сравнивали с победой Ганнибала под Каннами», описанный с таким респектом, что даже количество погибших врагов ради впечатления увеличено с 8 до 20 тыс. Читая такие реляции с поля битвы, остается только вспомнить старый анекдот о Наполеоне, который смотрит парад на Красной площади, вместе с тем читая «Правду». На захваченные восклицания адъютант «Сир! Если бы нам хоть один такой танк, мы не проиграли бы Московской кампании!" Наполеон невозмутимо отвечает: «Мсье! Если бы нам хоть одна такая газета, никто в мире не узнал бы, что мы ее проиграли».

Примеры, похожие на уже цитированное, можно без преувеличения перепечатывать в огромном количестве: пасторальных казаков, которые выращивали в Диком Поле зерновые, а караванов на битой дороге – не дай Бог! – никогда не перехватывали, и когда ходили в Крым или ногайские улусы – то это было что-то наподобие экскурсии; случалось им изредка бывать и в Молдове, но не за чем другим, как лишь за тем, чтобы освободить братьев-молдаван из-под турецкого ига. Яркое впечатление может оказать бурная, с сохранением стилистики манифестов Екатерины II, радость возможности того, что в последней четверти XVIII ст. упал «последний бастион кочевников» и «наконец перестало существовать очаг разбоя» – Крымский ханат (который, кстати, уже давно не был «кочевым», а, кроме того, с середины XVII ст. стал главным союзником казаков). Не без познавательного интереса можно также прочитать вдохновенные сказы о том, как русский язык быстро овладел литовскими верхами Великого княжества Литовского, и было это замечательно. Правда, пролистнув несколько страниц с удивлением натолкнешься на место, где то же самое относительно продвижения в Украину польского языка изображается с драматической патетикой, сопровождаясь громкими аккордами о «разгуле фанатичного католицизма» и «национальном угнетении». Впрочем, чего требовать от компиляторов, когда даже в монографии научного характера – книге В. А. Смолия и В. С. Степанкова «Богдан Хмельницкий – в описаниях позиционной борьбы за населенные пункты (жителям которых все равно, кто их в очередной раз получит, – разъяренные войной вооруженные люди будут грабить и бесчинствовать в равной степени), авторы удивительно последовательны в лексических штампах: коронные отряды, заполучив горемычный городок, в него ВРЫВАЮТСЯ, а казацкие ВСТУПАЮТ.

Казалось бы мелочь. Но она может послужить образцом двойного эталона моральной ответственности: «нашим» – можно, «их» – нет! Он в равной степени приемлем и к казацким походам за добычей, и к перипетиям поры Хмельницкого и Руины, и к Колиивщине и печальной истории XX ст. Таким образом, пока двойной эталон будет сохранять силу – довольно говорить о гуманизации исторического (и очевидно, и не только исторического) сознания.

Патриотический азарт историко-педагогической продукции в своем публицистическом запале не единственный случай, потому что перекликается с отработанным пропагандизмом: продукции научно-исследовательской. Среди прочего ограничусь только одним, «юбилейным», сюжетом – созданием государства во времена Богдана Хмельницкого. Известно, какую роль играет историческая традиция в процессах государственной самоидентификации каждого народа. Вынужденный перерыв в изучении круга проблем, связанных с понятием государства, ныне в Украине обернулся ситуацией, которую известный историк права Центрально-Восточной Европы Юлиуш Бардах метко квалифицировал как «неутихомиренную жажду истории»: там, где общество ощущает недостаток исторической традиции, невольно выныривают старые или создаются новые мифы, приуроченные к запросам настоящего. Резко развернувшись к политическому феномену – Казацкого государства, историки оказались профессионально не готовы его исследовать: как с милой искренностью сознался один молодой научный работник Института истории Украины относительно Переяславского договора 1654 г., «отсутствие профессиональных знаний не позволяет детально остановиться на анализе существующих правовых концепций или предлагать собственные конструкции».

Затем за основу соображений о характере государства Богдана Хмельницкого взяты работы Вячеслава Липинского, Ивана Крипьякевича или Ореста Терлецкого, слегка модифицированные разве что новыми соображениями об эволюции политических взглядов гетмана. Само же государство видится и дальше (как и для научных работников 30-х годов) своеобразным аналогом институций XIX-XX столетий, то есть стройным политическим телом, созданным вследствие объединения властителя, правящих элит, аппарата управления, территории и населения на основании унифицированного законодательства, устойчивых границ, нормированной представительной и фискальной систем и т.п. Тем временем такая тенденция отождествления средневековых и раннемодерных государственных организмов с государствами Нового времени была преодолена и в социологии, и в прикладных исторических исследованиях благодаря целому ряду фундаментальных работ европейских и американских научных работников, которые вышли в свет в течение нескольких последних десятилетий. К сожалению, даже отдаленного перекликания высказанных там идей с сегодняшними работами наших соотечественников трудно найти: до украинского «научного рынка» пока что не достучалась ни одна.

Таким образом, мы и дальше продолжаем щекотать национальное самолюбие утверждениями о том, что «республиканское устройство, которое сформировалось в Украине, имело выборность всех звеньев правительства, собственную военную организацию, финансовую систему, службу международных сношений» (в учебных пособиях именно об этом написано более доступно: «Новообразовавшееся казацкое государство действовало по всем законам государственности, имея ее классические признаки. Она имела политическую власть, территорию, политико-административное устройство, суд и судопроизводство, финансовую систему и налоги, социальную структуру населения, международные связи».

Все кажется таким неопровержимо ясным, что сама по себе из уст вылетает оптимистичная фраза: «Факты недвусмысленно указывают на твердые намерения украинского руководства бороться за государственную самостоятельность» (для меня, историка, остается самой большой загадкой, как достичь этого бравого оптимизма, оказавшись один на один с гигантским клубком противоречивых фактов и субъективных аллюзий, которыми обвиты девять бурных лет гетманства Хмельницкого – человека, как говорили современники, «с тысячей лиц», чьи словесные заявления лишь очень наивный человек способен отождествлять с реальными намерениями). Там, где все так «недвусмысленно» ясно, трудно искать раздумий, а там, где еще и не хватает знаний идей теоретиков средневекового создания государства, едва ли можно ожидать придирчивого сравнительно-типологического изучения Казацкого государства. Не как неповторимого создания казацкого гения, который утер нос всей Европе «республиканским порядком», а как невероятно сложного феномена сословной военной диктатуры, при которой вооруженная корпорация (казачество) сумела стать «политическим народом», и представляя всю страну, и отождествляясь с ней in toto corpore (отсюда, кстати, ведет начало и самоназвание этого государства – «Войско Запорожское», которая наталкивает на определенные аналогии, например, со средневековым австрийским понятием landschaft, которым обозначали и собственно территорию, и общество, на ней поселенное, и политическую группу, которая это общество репрезентовала). Другой пример: «подозрительные» намеки современников поры Хмельницкого, которые с первых дней войны предъявляли обвинение казачеству в стремлении распоряжаться Украиной jako suo patrimonio, могли бы натолкнуть теоретически начитанного исследователя на массу рефлексий об архаических истоках новообразованного «патримониального» государственного образования, которое попробовало организовать окружающее пространство по подобию вооруженных братств, то есть в канонах запорожских стереотипов, а также о том, почему эта попытка (в реалиях XVII ст. анахроничная) была изначально обречена на неудачу. Своеобразным итогом недееспособности устройства государства-войска служит Конституция Филиппа Орлика 1710 г., в которой сделана первая попытка «обозначить» Казацкое государство на формальном уровне. Этот акт уже опирается на «нормальную» модель европейского государства того времени: в основу Конституции положен принцип контракта, который очерчивает компетенции и взаимные гарантии «политического народа» (казачества) и «властителя» (гетмана), а также характерный для так называемых периферийных стран средневековой и раннемодерной Европы – Чехии, Венгрии, Речи Посполитой – принцип двухуровневой репрезентации».

Впрочем, цель автора этих строк состоит не в попытке анализировать феномен казацкого создания государства, а в стремлении подчеркнуть, насколько далека нынешняя историческая наука в Украине от осознания того, что только современное научное мышление может дать ключ к пониманию украинского общества поры Хмельницкого. Недостаток элементарных знаний зарубежной научной мысли порождает провинциальность, «идеологию острова», о которой еще 1948 г. с блеском писал Юрий Шевелев. И пока мы будем ограничиваться заклинаниями об «государствообразующем потенциале украинской нации» вместо того, чтобы вести черновую, волокитную работу, овладевая новыми идеями и новыми методиками интерпретации источников (что позволит понять – чем же на самом деле было это безумно интересное государство под причудливым названием «Войско Запорожское»), до тех пор наша историческая традиция будет сохранять характер мифологизирования, давно пройденного в мировой науке.

Но вернемся еще раз к казакам! Украинская историческая наука ныне переживает тот стадиальный период, когда на первое место выдвигаются не гуманитарные или сциентические требования, а пропагандистско-воспитательные функции – значимости роли собственного народа, служение государственным лозунгам, культивирование идеализированных героических фигур и т.п. Парадокс раздвоения между общегуманным и политически злободневным тяжел для согласования; к примеру, он отражается даже в таких гуманистах высокой пробы, как Евгений Сверстюк. В одной со своих авторских радиопередач Сверстюк провозгласил: «История нам нужна только как искры, которые питают дух». Считаю своей моральной обязанностью научного работника возразить: история нам нужна не для этого, потому что она – это, прежде всего ПРАВДА, которая не пугается своего изображения в зеркале даже тогда, когда оно лучше взволнует, чем подкрепит дух.

Дороги прошлого во всем мире были политы кровью и преисполнены тревог и ненависти. Гуманные же идеалы гуманного общества – это дитя Нового времени. Поэтому тяжелая миссия историка – не создавать путем косметических операций розовую сказку о наилучшей в мире нации, а повествовать горькую правду о наших предках – жестоких детях жестокого времени. На ней тоже можно «возродить казацкую славу», однако апеллируя не румяными манекенам слепленных на нужды воспитания благонравных панночек, а теми людьми из стали и гранита, которые так простодушно и наивно стараются склонить негибкие шеи под казацкими Покровами.

Считаю, что нам следует спешить. Теряя правду истории, мы теряем себя. Богдану Хмельницкому, в отличие от нас, некуда спешить: с августа 1657 г. над ним шелестит легендами вечность.

Наталья Яковенко

Впервые опубликовано на украинском языке в издании «Современность», № 11/ 1995 г.

© 2008, Zarusskiy.Org

Реклама

Александр Ефремов и принесение на Русь мощей святителя Николая Чудотворца из Бари

Русская Зарубежная Церковь призвала вынести мумию марксиста из зиккурата

Александр Ефремов и «пожизненное» комиссарство мутировавшего марксиста Путина

Русская былина «Илья Муромец и Жидовин»

Когда мумия марксиста из зиккурата заявит о своем участии в «выборах» генерального комиссара еврейско-путинской комиссарии?

Архиепископ Северодонецкий и Старобельский Никодим встретился с детьми полицейских

Среди евреев рейтинг Путина – 100%?

Минск возвращает Украину на Русь

Санкции против России легко отменить пикетами «Проеврей Обама, забери своего проеврея Путина!»

Александр Ефремов и чемпионат Запада Новороссии и Малороссии по футболу

Еврейско-путинская комиссария побаивается донецкого предпринимателя Рината Ахметова?

Наш опрос
Как Вы считаете, похож ли мутировавший марксист Путин на мутироввшего марксиста Горбачева?
Да, очень похож, как похожа одна капля воды на другую
Может пока и не очень похож, но не исключено, что нынешняя власть США во главе с Трампом попытается сделать все, чтобы был очень похож
Реклама
 
Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции сайта
Перепечатка материалов приветствуется со ссылкой на «Zarusskiy.Org»
Рейтинг@Mail.ru bigmir)net TOP 100
Rambler's Top100