Zarusskiy.Org – История вопроса

16.07.2008

Элементы идеологии Речи Посполитой и политической риторики ''Истории русов''

Элементы идеологии Речи Посполитой и политической риторики ''Истории русов''

Ее этические принципы – это извечные моральные основания существования украинского человека и украинской нации. Ее политические принципы – это вековечные национально-государственные стремления украинского народа. Ее исторические концепции – это вековые традиции украинской историографии.

Александр Оглоблин

...народы, живущие во вселенной, всегда защищали, и будутъ защищать вЪчно, бытие свое, свободу и собственность... Почто же намъ, братие, быть нечувствительными и влачить тяжкия оковы рабства въ дремотЪ и постыдном невольничествЪ въ собственной еще земле своей?

Из речи Богдана Хмельницкого к реестровым казакам. («История русов»)

«Историю русов», которую А. Оглоблин назвал «декларацией прав украинской нации» и «вечной книгой украинского народа», с 70-х годов XIX ст. начали рассматривать как произведение не совсем историческое, а как «политический памфлет». Именно «политическим памфлетом» называет «Историю русов» в своем историографическом очерке Д. Дорошенко из-за того, что она «совсем немного послужила научному исследованию украинского прошлого, но помогла пробуждению национальной мысли». Обходя вниманием ту роль, которую играло произведение в национальном пробуждении второй половины XIX ст., подчеркнем, что этот «памфлет» отображал собственные общественно-политические взгляды автора. На этом останавливается В. Кравченко, указывая, что фактический материал, используемый автором, не является для него ценным сам по себе, вместо этого превращается в «тот материал, из которого автор смело пишет собственное историческое полотно, согласно своему общественно-историческому идеалу».

Признание скорее «декларативно-политического», чем исторического характера произведения крепко утвердилось в отечественной историографии, превратившись в своеобразную аксиому. С другой стороны, далеко не аксиоматически определенными являются те общественно-политические взгляды, которые положил автор в основу своего трактата, те идейные влияния, которые были решающими при избрании идеальной модели, которую он использовал, пересказывая прошлое русского народа. Если бегло окинуть взглядом те мысли, которые высказывались и высказываются исследователями по этому поводу, то мы встретимся не только с их большим разнообразием, но и с очевидной несовместимостью отдельных из них. Традиционным для отечественной историографии является стремление подчеркнуть решающее влияние просветительских идеалов: идей гуманизма, рационализма, эгалитаризма, договорного начала на мировоззрение автора. Таким же общепринятым является утверждение о родственности «Истории русов» с идеями, возглашенными Французской и Американской революциями. Логическим выводом звучит указание на глубокий демократизм и либерализм автора, который находился под влиянием современных ему западноевропейских идей – «идей народности, идей политической свободы и социального равенства и справедливости».

Наряду с этим образом интеллектуала, который инкорпорировал все наиболее прогрессивные идеи западной мысли XVIII ст., отдельные исследователи выводят образ традиционалиста, консерватора, выразителя узких интересов малорусской старшинской верхушки того времени. Так, П. Кулиш предъявлял обвинение автору «Истории русов» в сословной родовой ограниченности. И хотя В. Кравченко, комментируя эту мысль, называет ее «полемической» и подчеркивает некритическое восприятие П. Кулишем взглядов представителей русской государственной школы, однако однозначно отвергнуть такое обвинение ему не удается. Если не решить, то, по крайней мере, коснуться этой проблемы очевидного разногласия во взглядах автора старается М. Грушевский. Используя выражение Г. Костомарова относительно «барских замашек» автора «Истории русов», он утверждает: «Связь автора «Истории русов» с взглядами украинского шляхетства местами очень ясна... с другой стороны, на взглядах «Истории русов» лежит отражение либеральных веяний XVIII ст.». Эта проблема, затронутая М. Грушевским в начале ХХ ст., остается практически не разрешимой в исторической науке до нынешнего времени. Исследователи, без всякого стремления предложить объяснение, называют автора «Истории русов» выразителем «новейших идей европейского либерализма», а его произведение – декларацией «старого, консервативного украинского автономизма», как это, например, делает Оглоблин. Или же, как это делает Кравченко, утверждают, что, воспитанный под влиянием гуманистических и просветительских идей, автор оставался «казацким традиционалистом», который предлагал откровенно архаический» взгляд на прошлое собственного народа. По нашему мнению, это очевидное разногласие ставит перед исследователем проблему, которая требует решения.

Мы не будем ставить целью нашего исследования решение этой проблемы. Лучше мы рассмотрим «Историю русов» с такой точки зрения, которая позволит нам показать, что мысли, идеи, высказывания, которые, на первый взгляд, кажутся взаимоисключающими, на самом деле – органически связанны. Избранный нами подход уже был использован историком из Гарвардского университета, Зеноном Когутом, который указал на выразительное влияние речепосполитских идей на формирование «малорусского мировоззрения» старшинских традиционалистов времен Гетманщины. Отмечая, что после событий поры Хмельницкого Речь Посполитая ««пошедши, осталась» в украинском типе политического мировоззрения». Избранный Когутом подход открывает новые перспективы для анализа произведений постказацкой традиции. Вместе с тем, сам американский исследователь, как кажется, недостаточно последовательно использует им же предложенный подход, который касается, среди прочего, и анализа «Истории русов». Он делает ударение на том, что в произведении объединяются традиционные мотивы – защита прав и привилегий сословий – «с новыми концепциями, навеянными американской и французской революциями». Это одиночное упоминание создает впечатление, что защита сословных привилегий была единственным мотивом, очевидно заимствованным из речепосполитского прошлого, тогда как всеми другими идеями – такими как право на защиту личной свободы, осуждение тирании, вера в примат закона, осуждение религиозной нетерпимости – произведение трактует исключительном под влиянием новейших западных идей. По нашему мнению, такая трактовка является несколько односторонней, поскольку каждая из перечисленных Когутом идей представляет органическую составную речепосполитской политической риторики.

Норман Девис уделяет особое внимание тем «странным» параллелям, которые объединяют речепосполитскую идеологию XVI-XVIII ст. и «прогрессивные» западноевропейские идеи XVIII-XIX ст. Анализируя идеи, которые доминировали в мировоззрении шляхетства Речи Посполитой: право на защиту собственных интересов, идея личной свободы, идея договорной власти – английский исследователь подчеркивает, что эти же идеи входят в «идеологию современных либеральных демократий». Причина такого «переплетения» состоит в том, что и польская шляхта XVI-XVIII ст. и либеральные демократы XIX ст. видели одинаковую угрозу для своих интересов – неограниченную государственную власть; таким образом, их идеология подчинялась задаче противостоять этой угрозе. Вместе с тем Девис указывает на то, что эти «прогрессивные» идеи польской шляхты были подчинены практически исключительно «элементарному желанию сохранить древние привилегии». Лишь принимая во внимание это замечание Нормана Девиса, мы сможем понять идеи, под влиянием которых сформировалось мировоззрение автора «Истории русов».

* * *

На первых же страницах своего произведения автор предлагает читателю концепцию этногенеза славянства, которую очень тяжело втиснуть в рамки его «просветительского» мировоззрения. Затрагивая проблемы этногенеза в произведении, В. Кравченко указывает, что автор отобразил лишь некоторые исторические подходы к этой проблематике, соответственно – подчеркивает тенденциозность автора. Однако легко заметить, что утверждение автора о том, что «народъ Славянский, произшедший отъ племени Афета, сына Ноева, названъ Славянами по родоначальнику и князю своему Славену, потомку Росса Князя внука Афетова», занял свои подлинные территории, «переселяясь из Азии» свидетельствует не о «тенденциозности» автора, а об огромном влиянии, которое на него оказал сарматский миф. Распространенный в речепосполитской мысли второй половины XVI ст. тезис утверждал, что воинствующие сарматы – предки польской шляхты – пришли из азиатской Сарматии и, подчинивши себе местное население европейской Сарматии, заложили основы будущей Речи Посполитой. Трансформированный в украинской мысли XVII ст., этот миф предлагал отождествлять европейские сарматские территории именно с Русью. С другой стороны – на его основе возник хазарский миф: концепция о происхождении казачества от древнего племени хазар. С. Величко в своей «Летописи» отождествляет понятие «сарматы» и «хазары», объединяя две концепции – сарматскую и хазарскую. В определенной мере, этот же способ использует и автор «Истории русов», однако в его изложении «сарматский» элемент значительно преобладает над «хазарским».

Придя из Азии, славянский народ разделился на несколько групп, среди которых выделились «полуденные» славяне, названные «Сарматами по острымъ ящуринымъ глазамъ съ прижмуркою; и Русами или Русняками по волосамъ». Насколько полно автор отождествляет понятие «сарматы» и «русы», узнаем из универсала Хмельницкого, датированного 28 мая 1648 года. В универсале отождествляются «провинции Сарматския» и «Казацкия, наши Руския», более того – речь идет о происхождении поляков от сармат-русинов: «ижъ они Поляки... отъ насъ, Савроматовъ и Русовъ уродившись и изшедши...». Автор не всегда последовательный в отождествлении понятий «сарматы» и «русы» и в других «цитированных» документах расширяет содержание понятия «сарматы». Например, Наливайко, в адресованном Сигизмунду III послании, говорит о происхождении русского и польского народов «отъ единаго корене Славянскаго альбо Сарматскаго». То есть свидетельство о единокровии поляков и русинов остается безоговорочным. И грозным обвинением из уст Хмельницкого звучит утверждение о том, что поляки не признавали прав «единокровной братии своей, Савроматовъ». Это обвинение в «братской измене», когда поляки «восстали напрасно и безсовЪстно, якоже иногда Каинъ на Авеля», дает возможность понять мистико-символическое видение истории в «Истории русов» – «исследование Божьего суда и Божьего наказания, которое снизошло на тех, кто разрушил дух единства и братского согласия, который властвовал когда-то между единоплеменными народами».

Рядом с таким обращением к сарматскому мифу автор, как мы уже упоминали, использует и «хазарскую» его модификацию, которая, по утверждению А. Оглоблина, объясняется «огромным влиянием на идею автора казацкой историографии». Автор вводит «хазарскую» линию, во-первых, чтобы обосновать название «казак»; во-вторых (и это, по нашему мнению, является основным), чтобы подтвердить рыцарское, благородное происхождение казачества. Формально шляхетство русского казачества, как указывает автор, было подтверждено привилегией Стефана Батория 1579 года, где речь шла о том, что «Шляхетство Руское въ чинахъ, урядахъ и реестровомъ козацтви знайдуечесь, едность и равенство имуть зъ Шляхетствомъ Польскимъ и Лытевскимъ». Автор неоднократно подчеркивает, что этот родовитый статус казачества был именно подтвержден, а не подарен. Казачество принадлежит к родовитому сословию уже из-за своего происхождения, ведь «казарами» с древности назывались «воины Славянске, избранные изъ ихъ же породы для войны и обороны отечества». Кроме этногенетической концепции, в произведении нашли свое выражение и некоторые другие элементы сарматизма. Исследователи часто указывают на то, что казацкий период в изложении автора «Истории русов» превращается в ряд беспрерывных военных действий. Это подчеркнутое внимание к военной тематике является органической составляющей сарматизма – рыцарской идеологии. Особенно важным элементом этого воспевания рыцарской победы казачества является победоносный характер всех битв с его участием, а также подчеркнутая его готовность умереть в обороне своих прав, ведь «лучше умереть со славой, чъмъ жить поруганною». Такая воинская храбрость казацкого войска, которой, как утверждает автор, Речь Посполитая обязана всеми своими знаменитыми победами, резко контрастирует с той военной беспомощностью, невыразимой трусливостью, которыми автор делает определяющими характеристиками русского войска. Например, описывая азовский поход Голицына, автор пользуется лексикой, абсолютно неприемлемой с позиции рыцарской идеологии, написав об «удивительном и невъроятном страхъ отъ Татаръ, видно вкоренившемся въ Россиянахъ отъ временъ великихъ оныхъ завоевателей, Батыя и Мамая». Описывая ход Северной войны, автор подчеркивает постоянные поражения русских, указывая, что только казачество спасло их от полного разгрома, который ярко проявляется в описании Полтавской битвы.

Рядом с общей подгонкой изображаемых событий сарматской идеологии, автор очерчивает ряд портретов военных лидеров, которые, по нашему мнению, довольно однозначно вписываются в каноны образа рыцаря-сармата. Именно сарматскому идеалу в той или иной мере соответствуют образы Сирко, Палия, Мазепы. Чертами воина-рыцаря наделен Палий, благодаря участию которого в битве при Полтаве русское войско одержало победу над шведами. Несколькими рельефными чертами изображается образ Сирко. Он, хотя и «былъ...Запорожецъ, сие есть родъ шута или юрода», с другой стороны, был наделен гражданскими добродетелями – «не былъ онъ ни имело стяжателенъ и корыстолюбивъ», «былъ добрый и сговорчивый сосед», – и был истинным рыцарем и военным руководителем, чье войско постоянно побеждало, что дало основания автору сравнивать его с Тамерланом и Чингисханом. Одной из наиболее многогранных и цельных фигур в произведении является образ Мазепы. Обращаясь к этому образу, А. Оглоблин подчеркивает, что автор «должен был отдать должное политически-цензурным условиям в свое время», поэтому и использовал в произведении «трафаретную оценку его действий», создавая довольно непривлекательный образ гетмана. Нам кажется, что, в противовес негативным, положительные черты образа в значительной мере выведены под влиянием сарматского идеала. Ведь Мазепа не только наделяется «храбростию, предприимчивостию и всъмъ воинскимъ искуствомъ», но выступает также как великодушный правитель, который наделен «глубочайшей мудростью», кроме того (что занимает далеко не последнее место для истинного сармата) – является христианином «отмънно набожнымъ».

Автор выразительно подчеркивает определенные характеристики большинства своих героев, однако не предлагает (возможно, за исключением Мазепы) целостного образа. Вместо этого он формирует целостный и выразительный образ своего любимого деятеля – Богдана Хмельницкого. Вместе с тем нельзя не согласиться с выводом Дорошенко о том, что «общая характеристика образа Хмельницкого... довольно трафаретная: это – накопление всех возможных добродетелей воина, политика и просто человека». Позволим себе лишь уточнить – «сарматских добродетелей». Если рассматривать образ Хмельницкого с точки зрения его соответствия сарматскому идеалу, то перед нами появится довольно выразительный образ сармата. Поэтому, бесспорно, не случайным является упоминание о благородном предке Хмельницкого – гетмане Венжике Хмельницком. Древнее родовитое происхождение отличает Хмельницкого среди других центральных героев произведения – тех же Палия и Сирко, которые, вопреки соответствию сарматским добродетелям, все же не являются истинными сарматами, потому что не являются родовитыми шляхтичами.

Описание смерти Хмельницкого в произведении вызывает довольно выразительные ассоциации с идеальными сарматскими похоронами, когда «плачъ и рыдание раздирали воздухъ, и сЪтование продолжалось повсемЪстное и неизреченное», и когда сам гетман превращался не только в «роднаго отца» своего народа, но и в солнце, которое «померкло». Именно в заключительном слове о гетмане автор будто сводит воедино все его добродетели, завершая сотворение образа. Гетман как человек, который был избран судьбой для осуществления «нарочитыхъ ея намЪрений и устроений», превращается в олицетворение идеала, ведь «при превосходномъ своемъ разумЪ былъ добродушенъ и справедливъ; въ дЪлахъ национальныхъ совершенный политик, а въ войнЪ неустрашимый и предприимчивый вождь». Кроме того, он был великодушным, ему совсем не было присущее корыстолюбие. В конце концов, Хмельницкий превращается в своеобразное воплощение понятия «патриотизм» – руководящей черты истинного сармата – ведь «Отечество свое и народъ такъ любилъ, что покоемъ своимъ, здоровьемъ и самой жизнию всегда ему жертвовалъ без малейшего роптания».

Предложенный нами анализ позволяет утверждать, что отдельные элементы речепосполитского сарматского мифа, которые были впоследствии трансформированы в казацкой традиции, не исчезли полностью из повседневного сознания малорусской элиты конца XVIII ст. и сарматский идеал еще не превратился в полный анахронизм, поскольку его реминисценции были еще довольно сильными, а подчеркивание сарматского родовитого происхождения продолжало играть далеко не последнюю роль в подтверждении врожденного благородства малорусского народа.

Очерчивая основную идею произведения как идею «автономности», М. Грушевский указывает на то, что эта идея придавала произведению оппозиционный и даже антиправительственный характер. Вместе с этим, Зенон Когут утверждает, что критика традиционалистами современных им порядков (что и давало основания называть их позицию «оппозиционной») объяснялась исключительно их «привязанностью к прошлому», мифологизаций ими старины, которая испытывала беспощадное разрушение под давлением унификаторской политики центрального русского правительства. Это обращение к «доброй старине» нашло свое выражение в отстаивании старшиной древних прав и привилегий.

Отстаивание прав и вольностей русского народа является одной из руководящих идей «Истории русов». Автор прослеживает, как литовские и польские правители подтверждали и расширяли эти «права и вольности», со временем – как подтвержденные привилегии игнорировались речепосполитским правительством и, наконец – как восстало казачество в обороне этих прав. Именно с обороной прав и вольностей связано провозглашенное в произведении право «народа» на сопротивление тирании, которое А. Оглоблин, как мы уже упоминали, объясняет влиянием программных документов Американской и Французской революций. По нашему мнению, «право на борьбу против тирании» необходимо связывать с глубоко укорененным в сознании шляхты правом на сопротивление (jus resistendi) и связанным с ним правом «отказать в послушании» (non praestanda oboedientia). Именно в таком контексте мы и должны рассматривать многочисленные упоминания о «праве на сопротивление» в речах Хмельницкого – и в той же речи к реестровцам, которая процитирована выше, и в его обращении к послам иностранных государств, когда он утверждал: «И народъ Руский, когда предпринималъ противъ Поляковъ оружие, то предпринималъ его единственно къ оборонъ и въ крайности, къ чему всЪ народы во всЪмъ мирЪютъ самое естественное право, ничЪмъ не опровергаемое».

В чем же состояло содержание тех «прав и вольностей», за оборону которых восстало казачество и восстановить которые призвал Петра І Полуботок? Королевские привилегии закрепляли принципы, которые представляли содержание речепосполитских «золотых вольностей» – принципы «вольности и равенства» (libertas и aequalitas) русского дворянства; именно они лежали в основе концепции договорных взаимоотношений, которые пронизывают все произведение. Идея соединения с литовским и польским народами, «яко ровный зъ ровнымъ и свободный зъ свободнымъ» является одной из центральных в «Истории русов». Ее автор излагает это уже на первых страницах произведения, рассказывая о соединении (а не о завоевании) Руси с Литвой, а со временем о соединении Литовско-Русского государства с Королевством Польским во времена Ягайло и Ядвиги. Для «материализации» этого принципа равенства автор упоминает об установлении после Кревской унии трех равнозначных гетманских должностей «съ правомъ намЪстниковъ Королевскихъ и верховныхъ военачальниковъ и съ названиемъ: одного короннымъ Польскимъ, другаго Литовскимъ, а третьяго Рускимъ». Показательным является замечание автора относительно таких же принципов соединения Галиции с Королевством Польским, когда он утверждает, что «весьма ошибаются» те писатели и историки, которые пишут о завоевании Галиции Польшей.

Все дальнейшее сосуществование трех народов вплоть до фатальной унии 1596 года преподносится рядом королевских привилегий, которые постоянно расширяли эти права русского дворянства. Владиславу ІІ принадлежала «благородная миссия» начать эту традицию в привилегии 1434 г., в которой декларировалось: »... И рыцарство шляхетское Руское зъ рыцарствомъ Польскимъ и Литовскимъ, и тЪ народы зупельне зъединочатся, яко ровный зъ ровнымъ и свободный зъ свободнымъ, и яко единоплеменны суть и доброй волей едность свою ухундовали». Кульминацией этого соревнования за подтверждение принципа «равенства и вольности» является включение его в виде главной статьи к «скомпонованному автором» текста Зборовского договора. В первой статье договора речь шла об освобождении русского народа от всех претензий со стороны поляков и литовцев, поскольку русский народ – «изъ вЪковъ вольный, самобытный и незавоеванный, а по однимъ добровольнымъ пактамъ въ едность Польскую и Литовскую принадлежавший».

Параллельно с внедрением равенства русского дворянства с остальной частью шляхты Речи Посполитой предлагается мысль о родовитом достоинстве казацкого рыцарского сословия, которое также пользуется правами «вольности и равенства». Хотя мы уже останавливались на этом вопросе, кажется необходимым еще раз подчеркнуть: казачество для автора является исключительно родовитым сословием, а потому, как он подчеркивает, «несправедливо иные заключаютъ, что въ Малоросии яко бы свободно было переходит изъ Козаковъ въ мужики, а изъ мужиковъ въ Казаки по произволу каждаго». Народ, который является народом свободным и равным, остается для автора народом родовитым, а потому с определенной долей скептицизма должны воспринимать многочисленные упоминания исследователей о эгалитаристских настроениях автора: принцип равенства остается для автора принципом aequalitas «золотых вольностей», и произведение не дает никаких оснований расширять эту трактовку.

Предлагая общую характеристику «Истории русов», А. Оглоблин утверждал, что «основной темой этого трактата, его непосредственной целью, являлась проблема украино-русских взаимоотношений, глубокая антитеза: Украина – Москва». Можно не воспринимать всю категоричность этого утверждения, однако мысль о глубоком отличии, даже противоположности, принципов организации двух обществ, безусловно, пронизывает почти все произведение. Автор сознательно применяет метод контраста и противопоставляет «вольный и равный» русский народ и «общество рабов» Московского государства. Далеко не случайным является упоминание о том, что молодые казаки отдавали преимущество протекторату турецкому, а не московскому из-за того, что у турков «воинской народъ въ нарочитомъ уважении и почтении», и из-за того, что в них нет «крЪпостныхъ и продажныхъ людей или крестьянства, как въ МосковщинЪ тое водится». Разоблачительную речь вкладывает автор в уста генерального есаула Богуна, который изображает Московское государство в лучших традициях absolutum dominium речепосполитских мыслителей: »... Въ народъ Московскомъ владычиствуетъ самое неключимое рабство и невольничество въ высочайшей степени, и... в нихъ, кромъ Божьяго, да Царскаго, ничего собственнаго нътъ и быть не можетъ, и человъки, по ихъ мыслямъ, произведены на свътъ будто для того, чтобъ въ немъ не имъть ничего, а только рабствовать».

Идея религиозной терпимости, которая пронизывает все произведение и особенно ярко проступает в изображении «золотой поры» Речи Посполитой – до введения унии – привлекает особое внимание. Исследователи особенно склонны подчеркивать эту черту произведения, которая является свидетельством влияния на автора рационалистических западноевропейских идей. Так, А. Оглоблин называет автора «рационалистом в духе философии XVIII ст.», а Г. Драгоманов, указывая на то, что автору вообще не была присуща идея «православной исключительности», называет его «носителем ценностей в духе либеральной философии второй половины XVIII ст.». Мы позволим себе предположить, что такие «прогрессивные» идеи не так уже и легко абсорбировались малорусской элитой, которая была «обращена в прошлое». Вместо этого «добрая старина» дает объяснение религиозной терпимости автора. Ведь принцип религиозной толерантности, присущий многоэтническому обществу Речи Посполитой, был закреплен Варшавской конфедерацией 1573 года, став со временем неотъемлемой составной pacta conventa, соблюдать который должен был каждый король Речи Посполитой. Автор делает ударение на том, что принципы религиозной толерантности последовательно подтверждаются во всех королевских привилегиях, начиная с привилегии Казимира Великого, который подтверждал равенство прав католической и православной шляхты: «А принадлежите к вЪры, альбо Религии Католической Руской, то мЪти ее в одном поваженню зъ Религиею Католическою Польскою, яко сия издавна такъ они были». Принцип толерантности, казалось, настолько глубоко вошел в сознание общества Речи Посполитой, что уния (которая была «выдумана» не на ее территории, а папой Климентом VІІІ, став «орудием дьявола», избранным для разрушения «единокровного побратимства», «потрясла» Речь Посполитую и «низринула ... въ бездну ничтожества». Антиуниатский тон «Истории русов» объясняется теми же причинами, которые заставляли некоторых католических деятелей осуждать унию: она была злом, потому что окончательно разрушала принцип религиозной толерантности. Кроме того, автор предлагает еще одно объяснение того, почему уния была злом. Гетман Косинский в своем мистифицированном письме к королю указывал, что «перемЪна в вЪрЪ и обычаяхъ народныхъ... заводимая Духовенством безъ согласия народнаго, есть преткновение весьма опасное и неудобоисполнимое». И далее, конкретизируя такое заявление, отмечал, что поступок духовенства разрушил принцип представительства, на котором должно основываться управления государством, а, следовательно – введение любых изменений. Слова, вложенные автором в уста Косинского, являются звеном, которое дает возможность перейти к рассмотрению концепции договоренности, которую автор закладывает в основу своего изображения прошлого: «Духовенство не имЪетъ отъ чиновъ наиіи и отъ народа никакого полномочия на введение въ ихъ вЪру и обряды перемЪнъ и новостей, а безъ того не имЪетъ оно власты».

Проанализированные элементы политической риторики «Истории русов» являются, согласно нашему мнению, довольно ярким свидетельством влияния речепосполитской традиции на автора произведения, вообще – на малорусскую элиту конца XVIII ст. Не стараясь утверждать, что эти речепосполитские идеи были едиными, что имели влияние на автора, мы все же убеждены в том, что совсем не замечать эти реминисценции, как это делает подавляющее большинство исследователей, является по крайней мере некорректным с научной точки зрения.

Автор «Истории русов», находясь под влиянием речепосполитского политического идеала, подчиняет этому идеалу всю схему прошлого русского народа. В основе этого политического идеала лежит концепция договорно-представительского характера власти – власти, которая основывается на «договоре» правителя с народом, на принципе выборности и на принципе самоуправления. В произведении автор выводит также и антитезу относительно этого идеала, изображая московские политические порядки. Мы уже упоминали о том, что вся Московия изображается как государство «правителя и рабов», причем московские правители наделены «жадностью... къ властолюбию и притязаниямъ, по которымъ присваиваютъ они себЪ даже самыя царства». Особенно гневной инвективой, направленной против московского tyranus, звучит речь Полуботка, в которой подчеркиваются те аспекты политической организации Московского государства, которые превращают его в выразительную антитезу относительно идеала. Устами Полуботка автор высказывает неприемлемость двухполюсного деления, когда весь народ превращается в рабов, которыми московский царь правит по собственной воле и по собственной прихоти. Выступая с позиции гуманности, по мнению Грушевского, по нашему же мнению, исходя из позиции полного невосприятия absolutum dominium, в полном согласии с традициями речепосполитской политической риторики, автор сравнивает отношение московского самодержца к своим подданным с отношением азиатского деспота: «Повергать народъ въ рабство и владЪть рабами и невольниками есть дЪло Азиятскаго тирана, а не Христианскаго Монарха, который долженъ славится и дЪйствительно быть отцемъ народовъ». В этой же речи Полуботок указывает на основоположный элемент, который превращает московского царя в тирана – полное игнорирование им закона и то, что царь ставит себя над законом. Утверждая, что «законы, управляющие всЪмъ вообще человЪчествомъ и охраняющие его отъ золъ, есть точное зерцало Царямъ и Владыкамъ... и они первые блюстители и хранители имъ быть должны», автор задает риторический вопрос: «Откуда же происходитъ, что Ты, о Государь! поставляя себя выше законовъ, терзаешь насъ единою властию своею..?».

Принцип антитезы автор применяет для того, чтобы лучше оттенить ту идеальную модель власти, которая им абсолютизируется, и в восстановлении которой малорусские традиционалисты видели свою заветную цель. В основу модели власти ложится принцип договора между народом и правителем, который, получая власть от народа, берет на себя определенные обязательства, выполнение которых является для него обязательным. В верховенстве этого принципа исследователи обычно усматривают влияние идеи общественного договора Руссо, полностью игнорируя факт, что тот народ, от которого правитель получает власть, отнюдь не является народом в понимании Руссо, а является народом политическим – народом-шляхтой, согласно речепосполитскому видению. Наиболее выразительной декларацией, которая обосновывала такую модель организации власти, является, по нашему мнению, предсмертная речь Б. Хмельницкого, которая полностью отвечает, как подчеркивает И. Афанасьев, средневековым канонам «искусства хорошей смерти». Два элемента являются определяющими в этой речи. Во-первых, гетман благодарит за то, что его избрали гетманом, «за свое Гетманство!.. за тЪ достоинства, которыми вы меня почтили, и за ту довЪренность, которую вы мнет всегда оказывали!». Во-вторых, полностью осознавая свои обязательства перед народом, он просит извинения за свои ошибки, оправдывая себя лишь тем, что «намЪрения мои объ общемъ благЪ были чистосердечны и истинны...».

Принцип договоренности власти неразрывно связывается с ее выборным характером. Начиная с древнерусских князей, династия которых была избрана народом, русские князья, а со временем гетманы были лицами, избранными от народа свободными голосами. Автор горячо отстаивает этот принцип выборности в течение всего своего исторического экскурса. Главным представителем этого принципа снова выступает Богдан Хмельницкий. Гетман даже «отвращалъ» казачество от избрания Юрия не столько из-за того, что тот был молодым и неопытным, сколько из-за категоричного невосприятия принципа наследственности. После подписания Зборовского трактата Б. Хмельницкий торжественно отказался от наследственного владения русскими землями «яко противнаго... правамъ и обычаямъ народнымъ, по которымъ они управляемы быть должны выбранными изъ себя всъми урядниками и самимъ Гетманомъ». О попытке преобразования гетманской власти в наследственную автор упоминает еще два раза, каждый раз отбрасывая ее как зло. Стремление к наследственному гетманству Юрия Хмельницкого, подсказанное «злым гением» – Выговским, с неотвратимостью приводит к тому, что он теряет власть. Вспоминая о предложенном старшиной предложении утвердить наследственное гетманство рода Разумовских, автор называет его «оскорбительным», подчеркивая, что собрание казачества решительно отвергло эту идею, как «весьма противную ихъ правиламъ, привиллегиямъ и самому разсудку». Злом является для автора любое стремление нарушить принцип выборности, поэтому он решительно выступает против попыток русского правительства назначать гетманов. Говоря о верности малорусского народа тем условиям, которые были начерчены в Переяславле, и о русском царе, автор указывает на неразрывную связь, которая существует между сохранением верности и сохранением принципа выборности гетмана, утверждая, что «только тъ Гетманы были неусердны к Правительству Российскому, которые имъ избраны или избраны по настоянию сего Правительства».

Власть гетмана для автора была, на самом деле, договорной, поэтому она является выборной и ни в коем случае не является абсолютной. Гетман не только подчиняется, в отличие от русского самодержца, закону, а и при рассмотрении всех важнейший вопросов подчиняется решению народного представительства. Автор «Истории русов» детально не останавливается на описании формы этого представительства, однако формула «чины и войско» и «чины и депутаты», которая олицетворяет в себе эту идею, встречается в произведении довольно часто. Чрезвычайно точно передает авторское видение политического идеала ответ, который получил Ромодановский на свое предложение предоставить гетману более широкие прерогативы, в частности – право единолично решать вопрос внешней политики. Представители казачества ответили категорически: «Гетманы никогда такого полномочия не имЪли и имЪть не могутъ, яко правление ихъ земли и самые Гетманы зависятъ отъ чиновъ и войска, и отъ ихъ выборовъ и приговоровъ». Обращение к «выборовъ и приговоровъ» народных представителей особенно выразительно проявлялось во времена гетманства Б. Хмельницкого, который всегда подчеркивал, что гетман нуждается в народном согласии для решения важных вопросов. В частности, он неоднократно делал ударение на том, что его личные мысли о необходимости протектората ничего не стоят без согласия «со стороны народа». Полностью соответствует представлению автора о «справедливой» договорно-представительной форме власти описание того, как Хмельницкий обсуждал с «чинами и депутатами» вопрос о принятии протектората сначала после Зборовской битвы, со временем – после получения соответствующих предложений от Польши, Московского государства и Османской империи.

На принципе договоренности, как утверждает автор, должно основываться не только внутреннее управление государством, а и межгосударственные отношения. Именно на основе двусторонних переговоров в форме трактатов, как мы уже упоминали, строились отношения русского народа с польским и литовским народами в Речи Посполитой. Именно этот принцип, в идеалистическом видении автора, лежал и в основе русско-московских взаимоотношений. С этой точки зрения, конечно, не случайно, автор особенно подчеркивает тот факт, что московские послы на Переяславской раде «подтвердили присягой своею отъ лица Царя и Царства Московскаго в въчном и ненарушимомъ хранении условленныхъ договоровъ».

Наше рассмотрение идеальной модели политической власти, предложенной в «Истории русов», останется неполным, если мы не упомянем о еще одном принципе, который, в полном согласии с речепосполитской традицией, отстаивает автор – принцип ограничения прерогатив верховной власти через функционирование учреждений местного самоуправления. Уже в привилегии Владислава ІІ особое внимание отводится функционированию судопроизводства. Декларируя равенство русского дворянства с польской и литовской шляхтой, король подчеркивает в своей привилегии: «И судятся в нихъ одъ самихъ себя; а въ суды земские и градские избираютъ судей и урядниковъ вольными голосами». Привилегия Стефана Батория подтверждала эту автономность русских судов, земских и городских, и в нем же речь шла об организации «Трибунала Рускаго». Стремление защитить эти элементы самоуправства проступает во всех обращениях малорусской старшины к центральному правительству. Характерным является то, что практически окончательную ликвидацию малорусской автономии связывает автор с указом Екатерины ІІ, в котором речь шла о необходимости «служащихъ Козаковъ подчинить по судамъ и должности, военному устава». Однако вместе с тем автор подчеркивает, что все еще сохранилось земское судопроизводство, оставшись после окончательной отмены института гетманства последним реликтом политической модели той «доброй старины», которую автор воспевает в своем произведении.

Идеал организации политической власти, выведенный автором «Истории русов», очень плавно накладывается на тот идеал, который предлагали просветители XVIII ст. Однако взгляд автора, как мы старались показать, был сформирован не под влиянием тех просветительских идеалов, а под влиянием речепосполитской политической риторики, отдельные элементы которой были глубоко укоренены в сознании малорусской элиты. И если мы согласимся с тезисом А. Оглоблина о том, что автор «Истории русов» – демократ и проповедник демократических принципов организации общества, то лишь сделавши небольшое, но основоположное замечание – автор декларирует и защищает принципы родовитой демократии – принципы, на которых основывалось устройство Речи Посполитой.

* * *

Начиная наше рассмотрение «Истории русов», мы затронули вопрос о том, какие идейные влияния были решающими для формирования мировоззрения автора произведения, какому общественно-политическому идеалу подчинил он свое изложение прошлого. Указав на «традиционный» взгляд, согласно которому взгляды автора формировались под превосходящим или даже исключительным влиянием прогрессивных просветительско-рационалистических идей, мы предложили несколько другой подход к решению этот вопроса. Идеи: договоренность власти, верховенство закона, местного самоуправления, выборности, равенства и вольности, права нации на защиту своих прав и на сопротивление правителю, который не соблюдает условий договора со своим народом, – действительно формируют тот идеал, которому автор подчиняет изображение прошлого малорусского народа. Однако тезис о «прогрессивности» мировоззрения автора приобретает определенные изменения, если уточнить, что нация-народ, права которой защищает автор, является нацией родовитой, и что автор совсем не призывает к демократической реорганизации современных ему реалий, а наоборот – призывает «вернуться» в прошлое, в «золотую пору» Речи Посполитой, когда права и вольности русского народа свято чтились, а идеал «справедливой» власти воплощался в жизнь.

«Историю русов» в самом деле можно рассматривать как декларацию прав, что и предлагает А. Оглоблин, – декларацию прав русской родовитой нации, которая к концу XVIII ст. все еще находилась в орбите влияния идеологии государства, которое к тому времени уже практически не существовало, и все еще искало подтверждение своей неповторимости и благородства собственного происхождения в сарматском мифе.

Наталья Шлихта

Впервые опубликовано на украинском языке в альманахе «Молодая нация», №1/2000.

© 2008, Zarusskiy.Org

Постоянный адрес статьи: http://zarusskiy.org/history/2008/07/16/ideologiya/